Одержимость
Шрифт:
— Рассказывай, — прозвучало властно. О, у меня для тебя есть история. Несколько, на выбор. Не подкопаешься. Даже с твоими связями.
— Что рассказывать?
— Все.
— С чего начать?
Смотрю ему в глаза, и он снова щурится, сам закурил, затянулся сигаретой очень сильно. Но почему у меня от этого сносит крышу? Ведь ничего особенного. А меня просто потряхивает, когда он курит.
— Начни сначала. Кто? Откуда? По-порядку.
— Ты собирался на пробежку.
— Я передумал. Давай, солнышко. Я слушаю.
Черт. Меня, оказывается, прёт, когда мне приказывают. Ничего подобного раньше за собой не замечала.
— Мама и папа алкоголики. Сдохли лет пять назад. Воспитывалась в интернате. Год назад сбежала. Жила у кого придётся. Работала на Гошу. Все. Ничего интересного.
— Кем работала? — напрягся, ожидая ответа.
— Торговала. Курьер. Не наркота, не ссы.
— Разговаривай нормально.
Ладно. Нормально, так нормально. Я подстраиваюсь под тебя, милый, как ты, так и я. Тем более, мои ровесники тоже так разговаривают.
— Если ты имеешь в виду проституцию — нет, не было. А в стриптизе танцевала. До недавнего времени.
Он стукнул кулаком по столу.
— И куда мир катится? А школа?
Милый, какая школа? У меня с четырнадцати частные уроки в спец заведении.
— Нет школы. Год, как нет.
— Живёшь где?
— Квартиру снимала. Как Гоше задолжала, меня выперли. Теперь нигде не живу.
Он молчал. Долго.
— Паспорт есть?
— Нет. Меня вообще, вроде как, нет.
Он думает, напряжённо. Курит одну за одной.
— Значит так, Кукла. Остаёшься пока здесь. Живёшь по моим правилам.
Я кивнула и потянулась за сигаретами, но он ловко схватил пачку первым.
— Забудь. С сегодняшнего дня ты не куришь.
— Совсем? — я надула губки.
— Совсем. Куплю тебе пластырь, жвачку, и ты бросила.
— Нахрен тебе это надо?
Он усмехнулся. Красивый…офигительный.
— Я так решил. Достаточно?
Более чем. Это круче, чем я могла придумать. Это моя победа. Первая и, я думаю, совсем не последняя.
Напряжение немного спало, пока Никитин не открыл верхний шкафчик и не достал бинт, вату, перекись и йод. Вот хрень. Я это с детства ненавидела. Подорожник — самое лучшее лекарство. Ну, перекись. Только не это. Не йод. Я поёжилась.
— Дай коленку. Намазать надо.
— Не надо, — сказала упрямо и внутренне сжалась. Он схватил меня за лодыжку, удерживая ногу на весу. На секунду замер, и когда я поняла почему, у самой пересохло в голе. Он увидел мои трусики. Белоснежные, с кружевами.
— Не дёргайся, — сипло скомандовал и плеснул перекись на коленку. Подул. И я улыбнулась. Как трогательно. Словно я, и правда, для него ребёнок. А потом намазал йодом и снова подул. Я смотрела сверху вниз на его лицо, на ресницы, бросающие тень на щеки, на сильные пальцы, сомкнувшиеся на моей лодыжке, и даже не почувствовала боль. Меня скручивало внутри, нервы натянулись до предела. Представила,
— Щиплет? — снова подул.
— Да… больно…мне нравится.
Резко вскинул голову. В глазах полное недоумение.
— Что нравится? Когда больно?
— Когда ты держишь меня за ногу и дуешь. У тебя такие губы… это чертовски сексуально. Хотя и когда больно, тоже нравится.
Никитин выпустил мою ногу, сунул пузырьки обратно в ящик. Захлопнул с такой силой, что я невольно зажмурилась. Протянул мне бинт.
— Сама бинтуй.
Я кое-как попробовала, он несколько секунд наблюдал, потом отнял бинт и сам наложил повязку. Снял меня со стола. И на секунду, когда его большие ладони коснулись моей голой кожи на талии, меня шибануло током. Захотелось, чтобы опрокинул на стол, и чтобы вот эти пальцы трогали меня везде. Особенно там, под трусиками. Где уже давно стало влажно. Игра приобретала иные оттенки. Опасные, как языки пламени, потому что я начинала в ней участвовать. Наравне с объектом. Он вывел меня на эмоции.
— Ещё одно условие, — Лёша словно почувствовал моё состояние, — Не смотри на меня так, поняла?
— Как так?
Он смутился? Отвёл глаза.
— Как на мужчину.
— А ты не мужчина? — я усмехнулась, дерзко и красноречиво опустила глаза вниз на его пах, где явно вырисовывалась длинная эрекция. Какой по счету раз за сутки? Судорожно глотнула воздух. Мне захотелось увидеть его член. Не только увидеть, трогать тоже хотелось.
— Твою мать, ты поняла, что я имею в виду. Ты — ребёнок. Тебе всего шестнадцать, — сипло сказал он.
— Семнадцать, — поправила я. Хотя для него это было одно и то же.
— К черту. Какая разница. Я не играю в эти игры с малолетками, поняла?
Я подалась вперёд и положила руки ему на плечи:
— В какие игры? Почему ты решил, что я малолетка? В моем возрасте другие…
Он грубо сбросил мои ладони и прошипел:
— Плевать на других! Это не МОЕ!E! Поняла? Не МОЕ, и все! Забыли. Проехали. Меня не прет.
— Неужели? — я смотрела на его пах, не мигая. Он знал, что я вижу его возбуждение.
Никитин злился. Я не понимала на кого больше: на себя или на меня? Скорее всего на нас обоих
— Позавтракаешь, и поедем в магазин. Купим тебе нормальную одежду. В ЭТОМ барахле, ты ходить по дому не будешь.
— А в эти игры не играю я, — ответила жёстко и поправила юбку.
— В какие игры?
— Не люблю долги. Расплачиваться приходится. Рано или поздно. Ты ведь не мой «папик»?
— ЧТО?
— Ну, «папик» — этот тот, кто содержит, ясно?
Ему не нравилось то, что я говорила, и он прекрасно знал, что такое «папик», это сравнение разозлило его ещё больше. По понятным причинам. Но об этом потом.