Одержимость
Шрифт:
Я осторожно вынула пленку из аппарата, поместила ее в пластиковую коробку и отдала библиотекарю. Не помню, как спускалась в лифте, но когда я проходила через Брайнт-Парк, фамилия Перес всплыла в моих воспоминаниях. Это была фамилия управляющего в доме Джоэла. Я вспомнила также нервничающую женщину с ее культом эспиритизма: водой, колокольчиками, благовониями. Тоньо Перес, по всей вероятности, был ее сыном.
Я представила, как к ней домой приходят детективы и задают ей вопросы. Они допрашивают и других жильцов, конечно же, мистера Переса. Я вспомнила, что теперь он мертв, этот, пропахший вином, страж ее жилища. От этих мыслей по спине у меня пробежал
Скорее всего, миссис Перес, защищая своего Тоньо, переживала те же страхи, что переживаю я, защищая брата. Ведь, если осторожная «Таймс» написала «свидетель», то это означало, что его подозревают. Полиция, вероятно, считала, что Тоньо и есть Мясник. Вот почему с Джоэлом так учтиво обращались.
Я вспомнила, как мистер Перес испугался в тот день, когда я пришла покормить Вальтера. Возможно, Тоньо прятался где-то рядом. Он, наверное, куда-то уехал в октябре, когда полиция обыскивала здание, а в феврале вернулся.
Возможно, что, когда Джоэл въехал в эту квартиру, он повстречался с ним. Новый жилец вполне мог сходить в подвал, чтобы узнать есть ли там стиральная машина или посмотреть на предохранители, если в его квартире погас свет. Потом, этот разговорный испанский язык у Джоэла… Потом, всем известный интерес Шерри к разного рода загадкам и тайнам… Они вполне могли познакомиться с Тоньо и только потом обнаружили, какого опасного приятеля приобрели.
Мое воображение с дикой скоростью закрутилось. Может, он как-то заставил Джоэла подчиняться ему? Возможно, амнезия была лишь прикрытием для выполнения приказов Тоньо. Но тут я вспомнила Джоэла лежащим на ковре в своей комнате в ту ночь, когда я нашла его. Это не было обманом. Он был беспомощен и отнюдь не бегал, выполняя зловещие поручения. У меня от всех этих загадок закружилась голова.
Потом вместе с Вероникой мы стояли возле двери Переса. Маленькая смуглая женщина копалась в своей старой черной сумке, пытаясь отыскать ключ. Я тогда была испугана произошедшей с Вероникой переменой. Лицо ее окаменело, она как бы погрузилась в себя. Мне даже показалось, что она откажется перевести мой вопрос.
И тут голова у меня перестала кружиться. Испанский Гарлем был не чем иным, как пуэрториканской деревней, а деревенские жители скрывают свои сплетни от посторонних. Но ведь Вероника жила в Эль-Баррио. Она несомненно знала о том, какую угрозу Тоньо Перес представляет для Джоэла.
Я остановила такси и дала адрес Вероники.
Пока такси ехало по Лексингтон Авеню к Эль-Баррио, я смотрела на обитателей этой улицы, выходящих из своих квартир после долгого зимнего телевизионного сна, чтобы погреться на весеннем солнце второй половины апреля. Тротуары были заполнены разодетой в кожу молодежью, беременными женщинами, толкающими перед собой коляски, нетвердо стоящими на ногах алкоголиками и небритыми бродягами. Возле одного из кафе, забросив свои тележки с апельсинами, двое стариков играли в домино. Мы въехали в испанские кварталы, и мне показалось, что мы едем по Калле Себастьян в Сан-Хуане. На одном из домов красовалась вывеска «Botanica» — то, что я раньше считала обычным цветочным магазином.
Рядом с церковью располагалась библиотека, из которой раздавались звуки ритмичной музыки. Чуть дальше на тротуаре были установлены лавки с тюлем и сатиновыми платьями. Повсюду виднелось несметное количество мастерских по ремонту телевизоров и фотоателье, увешанных свадебными фотографиями.
Мы свернули на Сто сороковую улицу, где жила Вероника, и остановились перед красной тележкой с зеленым зонтом, хозяин которой продавал мороженое целой толпе ребятишек. Когда мы наконец доехали до дома Вероники, я расплатилась с таксистом и вышла. Группа мальчишек столпилась возле одного из сверстников, игравшего на гитаре. Я прошла еще несколько игроков в домино. Какая-то женщина, перегнувшись через подоконник, кричала по-испански трем другим женщинам, сидящим на тротуаре на кухонных табуретках. Рядом играли дети, убегая от двух мальчишек на велосипедах. У дверей кирпичного дома Вероники сидела пожилая женщина с волосатым подбородком. Из-за зарешеченного окна первого этажа на нее смотрел большой белый кот. Волнуясь, как бегун на старте, я подошла к двери.
— Извините, Perdoneme, — сказала я, обходя сидящую женщину. Рядом с ней стояла наполовину пустая бутылка вина, и я побоялась, что она схватит меня за ногу. Но женщина не обратила на меня внимания.
Лестничная площадка ничем не отличалась от площадки в доме Джоэла на Второй Восточной улице. Сломанные перила, запах готовящейся пищи, надписи на стенах, доносящаяся из одной квартиры ругань на испанском… На втором этаже лампочка не горела, поэтому мне пришлось зажечь спичку, чтобы посмотреть на номера квартир. Это был один из тех домов, решила я, где гостиная расположена у самого входа, кухня и ванная — в дальнем конце, а спальни, не имеющие окон, — посередине. Найдя нужный номер, я постучалась. Почти тотчас дверь открылась и передо мной появилась маленькая девочка, у которой выглядывали кружевные панталоны, в ушах висели золотые сережки, а на голове громоздились огромные пластиковые заколки.
В ответ на взгляд ее непропорционально огромных глаз я попыталась улыбнуться.
— Мне нужна Вероника… — начала я на своем страшном испанском. Но, недослушав, она повернула и убежала. Я растерялась, стоя у открытой двери и прислушиваясь к совершенно непонятной испанской речи, доносящейся из квартиры. Мне очень нужна была Вероника. Кажется, я начинала понимать, что это такое — языковая проблема. Нью-Йорк казался мне теперь таким же двуязычным, как Квебек.
Пока я нерешительно стояла в дверях, мимо моих ног в черноту лестничного пролета выскочил щенок. Я подобрала его и взяла на руки. Вернувшись в квартиру со щенком в руках, я вновь подала голос, разговор на кухне не прекратился. Я закрыла за собой дверь, чтобы щенок больше не убегал, и, чувствуя неловкость, вошла в гостиную Вероники.
Передо мной была коллекция обычных нью-йоркских ценностей. В одном углу стоял телевизор, на котором восседала огромная, одетая в тюль кукла. Напротив стоял камин, решетка которого была украшена пожелтевшими фотографиями. Довольно небольшое пространство комнаты было заполнено стульями с оранжевой и голубой обивкой и резными кофейными стойками. Незанятый мебелью участок комнаты был покрыт цветастым моющимся ковром. По телевизору показывали больничную драму. Белокурая медсестра помогала врачу надевать халат. Видимо, до того, как я постучала, они смотрели эту передачу. У меня появилась надежда, что кто-то из сидящих в кухне знает английский.