Одержимые
Шрифт:
— Но, милое дитя, — сказал он. — Это и есть моя профессия — искупление за весь мир.
И он с новым энтузиазмом приступил к рисованию Сибил.
Минуты шли. Долгие минуты. Сибил почувствовала слабую боль между лопатками, неудобство в груди. Господин Старр сумасшедший. Неужели господин Старр сумасшедший? Позади нее по дорожке гуляли люди, там были бегуны, велосипедисты. Господин Старр, увлеченный рисованием, не обращал на них никакого внимания. Сибил раздумывала, знал ли ее кто-нибудь из прохожих и заметил ли эту странную сцену. Или, может, она сама придала слишком большое значение всему этому? Она решила, что расскажет вечером тете Лоре про господина Старра,
Да, она обязательно расскажет все тете Лоре.
Спустя всего час сорок, когда Сибил начала ерзать и несколько раз непроизвольно вздохнула, господин Старр вдруг объявил об окончании сеанса. У него были три многообещающих наброска, и он не хотел изнурять ее и себя. Она придет завтра?..
— Я не знаю, — сказала Сибил. — Может быть.
Сибил протестовала, хотя и не очень твердо, когда господин Старр заплатил ей за три полных часа. Он платил наличными, прямо из кошелька — дорогой лайковый бумажник, набитый купюрами. Сибил поблагодарила его, глубоко смущенная и жаждущая сбежать. О, в процедуре было что-то постыдное!
Вблизи она могла немного рассмотреть сквозь темные стекла очков его глаза, но из чувства такта быстро отвела взгляд, хотя уловила выражение доброты и участия.
Сибил взяла деньги, сунула их в карман и повернулась, чтобы уйти. Не беспокоясь о том, что его услышат прохожие, господин Старр крикнул ей:
— Видите, Блейк? Старр держит слово. Всегда!
— Ну? Как у тебя сегодня дела, Сибил? — спросила Лора Блейк с таким видом сдерживаемого нетерпения, что Сибил поняла, как это уже бывало, что у тети Лоры было нечто, о чем она спешила рассказать. Ее работа в Медицинском центре Гленкоу была неиссякаемым источником смешных и лихих анекдотов. Поэтому, хорошо зная тетю Лору, пока они вместе, как всегда, готовили ужин и ели его, Сибил вынуждена была слушать и смеяться.
И это было действительно смешно, хотя порой очень круто.
Лора Делл Блейк, в свои за сорок, была высокая, спортивная, неугомонная женщина с коротко остриженными, седеющими, песочного цвета волосами и такого же оттенка кожей, сильная духом, но с саркастическим характером, хотя и заявляла о любви к Южной Калифорнии.
— Невозможно понять, какой это рай, если ты не приезжий.
Она казалась неуклюжей переселенкой из Новой Англии, с надеждами и чувством обособленности или непримиримости, весьма неуместными здесь. Она любила говорить, что не выносит дураков, и это была правда. Слишком высоко квалифицированная для своего положения в Медицинском центре Гленкоу, она терпела неудачи в поиске работы в других местах — отчасти потому, что не хотела покидать Гленкоу, а мечтала «укоренить» Сибил, пока та учится в школе, и еще потому, что на собеседованиях она терпела фиаско — Лора Делл Блейк не могла хотя бы казаться послушной, сговорчивой, «женственной», лицемерной.
Лора не была единственной родственницей Сибил. На свете жили еще Блейки и Конте, в Вермонте, но Лора не поощряла визитеров в маленький оштукатуренный бунгало на улице Меридиан в Гленкоу, штат Калифорния. Она даже не утруждала себя ответами на письма и открытки, с тех пор как оформила опекунство над дочерью своей младшей сестры, когда после, как она называла, «трагедии» собралась и переехала через континент в ту часть
— Я хочу стереть прошлое ради ребенка, — говорила она, — и начать новую жизнь. — А потом добавляла: — Ради ребенка, ради бедной маленькой Сибил, я готова на любые жертвы.
Сибил, очень ее любившая, смутно подозревала, что много лет тому назад были протесты, вопросы, телефонные звонки, но тетя Лора одолела все и действительно создала новую «неосложненную» жизнь. Тетя Лора была одной из тех сильных натур, которые становятся еще сильнее от ударов судьбы. Казалось, она полюбила противостояние и своей собственной родне, и сослуживцам в Медицинском центре — всем, кто пытался научить ее жить. Особенно она охраняла Сибил, поскольку, как она часто говорила, у них обеих больше никого не было.
И это правда. Тетя Лора постаралась.
Хотя Сибил была удочерена своей теткой, никогда не возникало даже намека на то, что она дочь, а не племянница. Да и другие люди, встречая их вместе и отмечая физическое несходство, никогда не ошибались.
Таким образом, Сибил Блейк выросла, практически ничего не зная о жизни в Вермонте, кроме отдельных недомолвок о некой трагедии: сведения об отце, матери, подробности их смерти были смутны и неточны в ее сознании, словно в детской сказке, потому что когда бы Сибил ни спрашивала об этом тетку, та реагировала болезненно, тревожно, или с упреком, или, хуже всего, раздраженно. Глаза ее наполнялись слезами — у тети Лоры, которая никогда не плакала. Она брала обе ладони Сибил в свои руки, сильно их сжимала и, глядя прямо в глаза, говорила:
— Но, дорогая, ты же не хочешь знать.
Поэтому, когда вечером Сибил задала вопрос, попросив тетю Лору еще раз рассказать, как точно погибли ее родители, та взглянула на нее с удивлением и долго копалась в карманах кофты в поиске сигарет, которых там не было (она бросила курить в прошлом месяце уже, наверное, в пятый раз). Она выглядела так, словно сама забыла об этом.
— Сибил, родная, почему ты спрашиваешь? Я имею в виду, почему теперь?
— Не знаю, — уклончиво ответила Сибил. — Думаю… Просто хочется знать.
— В школе ничего не случилось?
Сибил не понимала, какое отношение имеет к ее просьбе школа, но вежливо ответила:
— Нет, тетя Лора. Конечно нет.
— Значит, ни с того ни с сего. Не понимаю почему, — хмыкнула тетя Лора, нахмурившись. — Ты можешь спрашивать, конечно.
Тетя Лора посмотрела на Сибил тревожными глазами: взгляд был такой проникновенно-понимающий, что Сибил показалось, будто вокруг ее груди затянулся ремень и стало невозможно дышать. «Почему мое желание знать, является мерилом моей любви к тебе? Почему ты так себя ведешь, тетя Лора, всегда?»Вслух она произнесла:
— На прошлой неделе мне исполнилось семнадцать лет, тетя Лора. Я больше не ребенок.
Вздрогнув, тетя Лора засмеялась:
— Конечно, ты не ребенок.
Потом тетя Лора вздохнула, характерным жестом, означающим одновременно нетерпение и обязательное желание угодить, пальцами обеих рук пробежала по волосам и заговорила. Она убеждала Сибил в том, что, действительно, не было ничего особенного. Это случилось — трагедия — так давно.
— Твоей маме, Мелани, было тогда двадцать шесть лет — красивая, добросердечная молодая женщина с глазами, как у тебя, с такими же скулами и светлыми волнистыми волосами. Твоему отцу, Жоржу Конте, был тридцать один год — многообещающий молодой юрист, работал на фирме своего отца. Привлекательный амбициозный мужчина.