Одержимый ею
Шрифт:
А лучше — проснуться. И чтобы этот жуткий сон мне больше никогда не снился.
Он не уходит.
Почему? Испытывает границы моей выдержки? Ждёт, когда я сорвусь, чтобы сорваться самому?
Чувствую его взгляд на себе, тяжёлый, как прикосновение.
— Вам нужно привести себя в порядок, — холодно констатирует он. — Я пришлю Айгуль. Пусть поможет…
Он уже собирается уходить, когда я говорю:
— Мне нужно во что-то переодеться. Я не могу ходить в свадебном платье.
— Хорошо. Айгуль подберёт.
Он всё-таки уходит, и я могу вздохнуть спокойно.
Поднимаюсь,
Я не знаю, что сейчас чувствую к нему теперь. Наверное, жалость — острую, иррациональную, бабью. Любви нет. Её выдрали из моего сердца и цинично изнасиловали. Несколько раз за сегодня.
Пытаюсь понять, как мне быть дальше. Бросить Артёма сейчас — это подло. Да и вряд ли Пахомов позволит мне уйти. Это раз.
Два. Я действительно хочу, чтобы вся эта гадкая ситуация с долгами прошла мимо меня. Пусть сами всё решают своими грязными методами. Но пока решают — мне лучше быть здесь.
Я не дура, и понимаю, что из двух зол следует выбирать меньшее. У Пахомова пунктик на семье, это я уже поняла. И странная забота. Извращённая, дикая, жестокая, но забота. Значит, с ним я в относительной безопасности.
Чего не могу сказать, если окажусь за пределами этого дома. Возможно, все эти Лютые и Князья сразу доберутся до меня и потащат на аукцион, о котором рассказывал Пахомов.
Из двух зол следует выбирать меньшее. К тому же, я действительно теперь жена. И мой долг оставаться рядом с мужем. Каким бы этот муж не был.
Поток моих мыслей прерывает женщина, появившаяся в дверях. Ей — сильно за тридцать, невысокого роста, полноватая. Глаза раскосые. Должно быть, киргизка или казашка. Странно видеть кого-то столь… обыкновенного и не очень красивого в этом сказочном замке. Здесь даже чудовище красиво.
— Айгуль, — представляется женщина.
Она кладёт на тумбочку стопку вещей — можно рассмотреть полотенца, какую-то одежду.
— Давайте помогу, — говорит она с лёгким акцентом.
И я поворачиваюсь к ней, чтобы она избавила меня, наконец, от этого ужасного платья.
Переступая пену кружев, прошу:
— Сожгите это.
Айгуль качает головой:
— Как можно! Такая красота! Давайте почищу — дочке вашей на память будет.
Морщусь: какие мне дочки, я не знаю, что со мной будет завтра.
— Не нужно это моей дочке. Оно проклято.
Узкие глаза Айгуль расширяются, в них ужас. Похоже, я попала в нужное суеверие.
Она сгребает ткань, словно собирает пену, и уходит.
А я беру принесённые её вещи и ныряю в ванну.
Вот теперь можно себя отпустить…
Падаю на колени, реву в голос.
Что мне делать теперь? Что делать? Никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой и беззащитной.
Кидаю взгляд в зеркальную плитку — что за нарцисс облицовывал ванну? — вижу распухший нос, красные глаза, волосы, висящие сосульками вдоль бледного лица.
Да уж. Типичная невеста в первую брачную ночь.
Это немного бодрит.
Нахожу в себе силы окончательно привести себя в порядок. Вытираюсь мягким байховым полотенцем — оно так приятно к телу. И берусь за одежду, которую мне принесла Айгуль. Надо же, всё новенькое. И даже упакованное. Нахожу простенькие
Переодеваюсь, сушу волосы и более-менее пришедшая в себя возвращаюсь в комнату.
Артём по-прежнему спит — ещё бы, ему вкололи просто лошадиные дозы обезболивающих и снотворного.
Айгуль суетится, готовя мне постель. Для этих целей — разложила диван. Я бы и на сложенном вполне вместилась.
Айгуль извиняется за такое ложе.
— Всё нормально.
Она качает головой.
— Ненормально, Инга Юрьевна. Вы с мужем должны.
Пожимаю плечами: что уж теперь, желаю ей спокойной ночи и валюсь спать.
Думала, не усну, что всю ночь будут мучить кошмары. Но… проваливаюсь в сон, едва голова касается подушки.
А вот утром — просыпаюсь от неприятного ощущения чужого взгляда.
Кое-как продираю глаза и понимаю — на меня смотрит Артём.
Смотрит недовольно и зло.
Судорожно сглатываю и тяну на себя одеяло.
Да что же в этой семье такие недобрые мужчины?!
ВАЛЕРИЙ
Не надо быть врачом, чтобы понять: девушка измотана и держится уже из последних сил, только на морально-волевых. Тёмочке стоило бы поучиться выдержке у своей жены! Ощущение, что в их семье она — больше мужик, чем муж. Криво усмехаюсь этой нелепости и продолжаю разглядывать посеревшее лицо, залегшие под чудесными фиалковыми очами отвратительные темные тени, осунувшиеся, ставшие жесткими черты все еще милого личика — ее ничто не могло испортить…
Вот тебе и самый прекрасный день в жизни каждой девушки.
Бесит смотреть на нее в таком виде!
Что же за чудовище довело этот прекрасный бриллиант до вида треснувшего стекла?
Задаю этот вопрос и хмыкаю про себя: «Тебе назвать имя этого чудовища, Валера?»
Обдаёт гадливостью на себя.
Ведь хотел иначе… Мечтал беречь и защищать. Вот только… мои мечты обычно не сбываются и ранят. В том числе и тех, кто мне дорог.
Поэтому теперь стою и давлю желание обнять её, уберечь от всех монстров мира. Потому что главный монстр — я сам.
Она сидит на полу у постели мерзавца, который женился на ней, чтобы расплатиться по долгам, и сжимается под моим изучающим взглядом.
Я ей неприятен. И тут вскипает злость, отгоняя нежность. Видимо, зря разрулил ситуацию — отсиделся бы за кулисами этого фарса, дождался, когда она станет дешевым товаром на трассе и был бы благодетелем! А сейчас — чудовище!
Сука!
Тёма, мразь, я мало тебя отделал. За такое вообще убить стоило.
Но я не могу убить брата. К сожалению, он — моя единственная семья. Правда, теперь уже нет. Теперь мне есть, о ком заботиться и помимо братца. Девочка с фиалковыми глазами стала моей семьёй. Снова прохожусь взглядом по белой тряпке, в которую превратилось ее свадебное платье. Вероятно, так выглядела Золушка посреди дороги с ошметками тыквы и бегающими мышами, когда волшебство рассеялось. Побыть что ли доброй феей хоть раз в своей жизни? Даже интересно. Любопытно, «Глок» — эквивалентен волшебной палочке? Иногда, ствол в руке творит настоящие чудеса.