Одержимый
Шрифт:
Линдсей вознес безмолвную благодарность другу, задавшему тот же самый вопрос, что крутился на его собственном языке.
– С каких это пор я должен тебе отвечать?
Уоллингфорд снова повел плечами:
– Это очевидно, не так ли? Банальное любопытство, пытливые умы жаждут пищи и все такое…
– Если бы тебя это как-то касалось, я бы обязательно тебе рассказал. Но поскольку это не твоего ума дело, я лучше придержу язык за зубами. Я, черт возьми, не вижу в этом ничего смешного, Уоллингфорд! – сквозь стиснутые зубы произнес Броутон, по-прежнему меряя шагами комнату.
Уоллингфорд усмехнулся:
– Ради бога, Броутон,
– Он предал ее! – Линдсей поймал яростный взгляд Броутона, отразившийся в оконном стекле. – Он предал и меня тоже.
– И что, ты в самом деле думаешь, будто он был первым, кто это сделал? – осведомился Уоллингфорд, и его губы скривились в невеселой улыбке. – Неужели ты такой наивный? Ни за что не поверю! Ослепленный своей добродетельностью – возможно, но не простодушный.
– Объяснись.
– Ребекка Томас, – улыбнулся Уоллингфорд, закуривая сигару и выпуская в воздух облако дыма. – Неужели ты думаешь, что Реберн был первым мужчиной, которого она пыталась соблазнить?
Броутон что-то бессвязно пробормотал, его пальцы медленно сжались в кулаки. А Уоллингфорд невозмутимо продолжил:
– О, да брось ты, Броутон, не разыгрывай передо мной доблестного принца! Ты не хуже меня знаешь, к какому сорту женщин относится Ребекка. Сам ведь говорил мне за день до того, как застукал ее с Реберном, будто не уверен, что она именно та, кто тебе нужен. Вспомни, я тогда еще сказал тебе, что твои предположения верны и Ребекка – не та женщина, которая была бы достойна стать твоей графиней и матерью твоих детей.
– Что ты несешь?
Уоллингфорд издал фыркающий, полный отвращения звук и потянулся к своему бокалу с вином.
– Я несу, что она хотела наследника герцогства прежде, чем удостоила своим вниманием графа.
Броутон резко повернулся на каблуках сапог:
– Я тебе не верю.
Уоллингфорд пожал плечами:
– Ты можешь верить в то, что хочешь, но она пришла ко мне за неделю до того, как подмешала наркотик Реберну и попыталась совратить его. Она предстала передо мной цепким, умеющим ловко манипулировать людьми существом. Ребекка была готова улечься в постель с твоими друзьями за обещание получить высший титул. Она замыслила коварный план и принялась выжидать подходящего момента, мечтая раскинуть свои бедра в надежде однажды стать герцогиней или… – Уоллингфорд кивнул в сторону окна, у которого стоял Линдсей, – маркизой.
– Ты переспал с ней? Боже праведный, ты сделал это, не так ли? Все никак не можешь удержать член в штанах!
– Какой мужчина способен удержаться, если женщина, черт побери, так жаждет затащить его в постель? – съязвил Уоллингфорд.
– Так ты был в курсе, что она замышляет в отношении Реберна? Боже милостивый, выходит, ты знал, что она околачивается в этом твоем доморощенном притоне, притворяясь служанкой?
– Я не имел об этом ни малейшего представления, точно так же, как и ты, Броутон. Она удачно переоделась, а я, если ты помнишь, наслаждался восхитительной рукой другой дамы, самой умелой куртизанки. И на сей раз, могу тебя заверить, я уж точно не стал держать член в штанах.
– Да тебе плевать на все, абсолютно на все, кроме этих чертовых женщин!
– Только если речь идет не о женщине по имени Ребекка Томас, – проворчал Уоллингфорд. – Я сказал ей
И Уоллингфорд в который раз презрительно усмехнулся.
Линдсей по-прежнему стоял спиной к друзьям, предпочитая наблюдать за их перепалкой в окно, которое отражало происходящее, словно зеркало. Сейчас он был просто не в состоянии смотреть в глаза Броутону. Линдсей не мог понять, что же за странные эмоции роились в душе. Он не был трусом, не стыдился драться с другом на дуэли. Но в его нынешних ощущениях было нечто большее. Нечто сильнее ревности, которая, безусловно, тоже его терзала.
Чувство, что он потерял все самое важное в своей жизни, все, что когда-либо имело для него значение, казалось невыносимым. Сейчас Линдсей мог думать лишь о находившейся в соседней комнате Анаис, о том, как слепо она доверилась Гарретту, со всем безрассудством бросившись в его протянутые руки. Боль этого осознания заставляла Линдсея ощущать неистовую ярость, вызывала желание закурить свою бамбуковую трубку и дымить до тех пор, пока все чувства не притупятся, а оцепенение не начнет завладевать сознанием.
Но Линдсей боролся с этим мощным порывом поддаться, уступить своей слабости. Он должен был думать только об Анаис. Об Анаис, которая так в нем нуждалась… Той ночью на маскараде в доме Уоллингфорда Линдсей обманул ее надежды. И он вернулся из Константинополя вовсе не за тем, чтобы подвести ее снова.
– Мне плевать на Ребекку, – пробормотал Броутон, озадаченно проводя рукой по волосам. – Меня волнует только Анаис. Реберн поклялся, что никогда не причинит ей боли, а потом пошел прогуляться и нарушил свое обещание, не прошло и получаса после того, как он дал мне слово!
– Значит, тебе следовало всадить в него пулю, когда тебе представилась такая возможность, вместо того чтобы выпустить ее в воздух и впустую потратить превосходный точный выстрел, – сказал Уоллингфорд, на лице которого застыло выражение безграничной скуки. – Тогда мы не ссорились бы по поводу того, кому принадлежит эта девочка и в чьей постели она должна лежать.
– Ты думаешь, что можешь преспокойно вернуться домой и застать все в том же состоянии, в каком и бросил, Реберн? – возмущенно прогремел Броутон, глядя на лицо соперника в отражении окна. – Ты и правда считаешь, что ничего не изменилось с тех пор, как ты уехал? Что ж, смею тебя заверить, что изменилось многое. И я больше не позволю тебе губить такую хорошую и добродетельную женщину, как Анаис.
– «Кто найдет добродетельную жену? Цена ее выше жемчугов», – пробормотал Уоллингфорд библейскую фразу.
– Да как ты смеешь! Анаис – добродетельная женщина!
– В самом деле?
– Уверяю вас, сэр, – словно подчеркивая ничтожность собеседника, перешел на «вы» Броутон, – что Анаис гораздо выше и чище тех женщин определенного сорта, с которыми вы изволите развлекаться.
– О, я развлекаюсь с женщинами всех сортов, и ты прекрасно это знаешь, – искоса взглянув на Броутона, хитро подмигнул Уоллингфорд. – Одно влагалище ничем не отличается от другого. Шлюха с Хеймаркет, дорогая куртизанка, веселая вдовушка и несчастная жена – все они в равной степени обделены добродетелью. Все они годятся только для одного, и это, уверяю тебя, не имеет ничего общего с целомудрием.