Одержимый
Шрифт:
14
Никто не пришел.
Томас сидел на заднем сиденье черного «даймлера», пытаясь осмыслить происшедшее. Мимо, искаженный преломлением в миллионах призм, проплывал Лондон, с которым он не был знаком. Может быть, снаружи шел дождь, а может, он плакал. Какая разница?
Не вставая, он пнул сиденье перед собой – то, что располагалось прямо под стеклянной перегородкой, отделявшей салон от кабины водителя. Он видел, как водитель чуть повернул голову, чтобы поймать его отражение в зеркале. Ну и что?
Его мать была мертва,
Кроме этого.
Никто не пришел! Только сотрудники похоронной конторы: водители, люди, в чьи обязанности входила переноска гроба, мистер Смит – опрятный человечек, распоряжавшийся ходом похорон. Священник, не зачитавший и восьмидесяти процентов информации о матери, которой его снабдил Томас. И какой-то тупоголовый репортер из местной газетенки, почти мальчишка, с дешевым фотоаппаратом, у которого хватило совести спросить у него, кто такая Глория Ламарк.
Господи!
Может быть, они не разобрались с указаниями и сейчас ждут его возле дома. Ведь в «Таймс» был некролог – да, он сам его для них написал, потому что у них не было данных, но ведь это не важно. Он сделал рассылку подписчикам фэн-клуба матери. Он разместил объявление на ее веб-сайте. Его мозг как будто бы не фиксировал того обстоятельства, что никто и никогда не отвечал на его рассылки и не посещал сайт.
Водитель, маленький человечек в черном костюме и в кепке с козырьком, глазел на женщин. Томас видел, как он постоянно крутит головой, разглядывая красивых девушек, идущих по тротуару.
Томас не мог в это поверить. Они ехали с похорон его матери, а этот человек, этот ничтожный червь, работающий в похоронном бюро, который должен быть погружен в благочестивые мысли, вместо этого думает о том, как использовать свой член.
Томас наклонился вперед и ударил кулаком в стеклянную перегородку:
– Прекратите сейчас же!
Водитель повернулся. Он был удивлен и сконфужен.
– Сэр?
Но Томас уже сел обратно на свое место. Он погрозил водителю пальцем. Водитель в полном недоумении стал смотреть на дорогу.
Возле дома тоже никого не было. Утопая ботинками от «Лобб» в расстеленном на лужайке покрытии, Томас направился к сооруженному рядом с домом большому фуршетному тенту. На нем был черный костюм от «Босс» – летний вариант, смесь мохера и шелка, со слабым блеском. Под пиджаком жесткая белая рубашка из «Фаворбрук» – китайский воротник-стойка, с одной черной запонкой с бриллиантом.
Он купил эту одежду специально для похорон. Он хотел показать матери, что с ним все в порядке, что он справляется. Она бы не выбрала такой наряд, на ее вкус он был слишком современен, но Томас хотел показаться перед прессой именно в таком виде, чтобы все знали: его мать была современной женщиной, они оба современные люди, дети девяностых, люди третьего тысячелетия.
Под тентом было душно, но это его не беспокоило: жара – это ерунда. Ему не было жарко.
Он чувствовал силу.
Сила плескалась в его теле. Она текла по рукам, по ногам.
За длинной барной
Он заказал даже долбаного церемониймейстера в ливрее.
Потолок тента был с рюшами. Это стоило дополнительных денег. По крыше барабанил дождь. В дальнем углу он увидел прореху в крыше, с потолка капала вода.
Никого нет, и чертов тент протекает.
Томас все ходил и ходил из угла в угол. Только он, шесть барменов, пятнадцать официанток, церемониймейстер.
У него не выходил из головы репортер из «Милл-Хилл», который пришел на похороны. Тупое ничтожество в белых носках и дешевом костюме, с волосами как сортирная щетка – и в цветастом галстуке. Да, в галстуке с желтыми, розовыми, белыми, синими полосами и оранжевыми горошинами – на похоронах его матери.
«Простите, меня послал сюда редактор. До сегодняшнего дня я ничего не слышал о Глории Ламарк».
Каким надо быть идиотом, чтобы прийти на похороны того, о ком ты даже не слышал? И зачем? Чтобы потом стоять и насмешливо кривить рот, потому что никто больше не пришел? Это кем надо быть, чтобы не удосужиться надеть черный галстук?
Визитная карточка юнца лежала у него в кармане. Джастин Ф. Флауэринг. На оборотной стороне юнец написал номер своего домашнего телефона. Ему не хватило порядочности на то, чтобы поехать на поминки.
Ты мне не нравишься, Джастин Ф. Флауэринг. И мне не нравится твое имя. Мне кажется, мы с тобой не поладим.
Официантки все как одна таращились на него. И бармены тоже. Они еще не знали, что на похороны Глории Ламарк никто не пришел.
Не пришли даже старые верные слуги. Ни один. Томас полагал, что они были в обиде на его мать, потому что она уволила их. В последние два года у нее бывали странные перепады настроения. Мало-помалу она перессорилась со всей прислугой, даже с теми, кто служил у нее уже тридцать лет. Последней она уволила женщину, которая убирала дом. Мать говорила Томасу, что просто хочет, чтобы они были только вдвоем, без посторонних, чтобы никто не вмешивался в их счастливую жизнь.
И все равно, они же могли прийти сегодня – этого требуют правила приличия. Не может быть, чтобы они не смогли скрепить сердце и простить ее. Хотя бы Ирма Валуцци, ответственная за гардероб. Или Энид Дитеринг, секретарь. Единственным, кто принес извинения за отсутствие, был Джоэль Гарриман, пресс-агент, – он, дескать, еще не восстановил здоровье после операции на сердце. И все равно, мог бы прислать кого-нибудь из своей конторы. Разве нет? А вместо этого отделался чертовой телеграммой.
А как же доктор Майкл Теннент? Было понятно, что он не придет. У него бы духу не хватило здесь показаться.