Одержимый
Шрифт:
Деревянной походкой Томас прошел в дом и затем в кабинет матери, закрыл за собой дверь, чтобы никто не смог услышать его. Как и в спальне, в этой комнате был ее запах. «Шанель номер пять». Ею пахли обои, занавески на окнах, диванные подушки, листы бумаги для записей, лежащие на столе. Эти листы она ежедневно заполняла для него.
На разных листах – разные заголовки. Списки ежедневных покупок были озаглавлены: «Косметика», «Витамины», «Гомеопатические средства», «Китайские травы», «Другие лекарства», «Продукты», «Мелочи для дома», «Разное». Списки ежедневных
Томас сел в массивное, богато украшенное кресло, и на него неожиданно навалилась страшная усталость. Он смотрел на тоненькую стопку писем с соболезнованиями. Он избегал материнских глаз, которые в этой комнате были всюду. Они взглянули на него из рам. Они обвиняли его.
Ты идиот.
Ты опозорил меня.
Ты выставил меня полной дурой.
И это было так. Он знал это. Через десять минут бармены поймут, что к чему, и начнут насмехаться над ними. И официантки. Лучше всего, наверное, остаться в этой комнате, и пусть со всем разбираются похоронные распорядители. Он сделал все, что мог, отплясал свое. Теперь пускай все катятся к чертям.
Он посмотрел на небольшую, единственную в доме фотографию отца, которого он едва помнил – тот ушел, когда Томасу было три года. Отец, в длинном плаще, стоял перед пропеллером самолета. Его собственного, как однажды сказала Томасу мать. Высокий человек, по-тевтонски красивый, с черными волосами и жестким, неулыбчивым выражением лица. Томасу нравилась эта фотография. В этом человеке была холодность, было достоинство. Такого человека никогда и никто не выставит дураком.
Томас был сыном своего отца.
Он потянулся к телефону. Старомодная модель, с диском, а не с кнопками. Мать считала, что крутить диск более элегантно, чем нажимать на кнопки. Он набрал домашний номер Джоэля Гарримана.
Гарриман сам взял трубку. Томас мгновенно узнал его голос – визгливый голос дурашливого толстяка:
– Томас, здравствуй, дружище. Как все идет?
Томас понимал, что Джоэлю Гарриману уже лет двадцать как не о чем писать, но мать настояла на том, чтобы продолжать ему платить, и Томас знал почему: потому что он был крупным специалистом по подхалимажу. Безжизненные, аккуратно зачесанные на плешь волосы, шитые на заказ утепленные костюмы, личный тренер, перманентный загар. Гарриман непрерывно бомбардировал редакции газет и телеканалы плохо написанными, плохо фотокопированными пресс-релизами о Глории Ламарк.
Но надо отдать ему должное: толстяк добился того, что о днях рождения матери упоминали несколько крупнейших газет и журналов. А когда какой-нибудь из ее старых фильмов был запланирован к показу на телевидении, он мог устроить ей интервью на местной радиостанции. И он умел разговаривать с людьми.
– Вы хоть кому-нибудь сообщили? Что вы вообще сделали?! – взвыл Томас. Его голос срывался от злости.
– Эй, дружище! – Гарриман
– Скажите мне, что вы сделали, чтобы люди узнали о смерти моей матери?!
– Мы разослали пресс-релиз, текст которого ты нам дал.
– Кому вы его разослали?
– Да всем! И еще мы обзвонили тех, кому, по моему мнению, нужно было сообщить об этом лично. Что? Майкл Грэйд, Дикки Аттенборо, Кристофер Ли, Лесли Филипс, Найджел Давенпорт, Далей Грей, Майкл Деннисон, Джон Гилгуд, Майкл Уиннер, Барри Норман, Рэй Куни, Майкл Гордон, Тони Хопкинс, Шон Коннери… Да в чем дело-то? Нужно помнить, что многие ее друзья уже умерли или настолько немощны, что не смогли прийти.
– Я видел только один некролог. В «Таймс». Тот, что я написал.
– Э… а ты не смотрел в «Скрин интернешнл»? На следующей неделе должен появиться в «Варайети». Ну так скажи мне, как все идет.
– Хорошо, – тихо сказал Томас.
– Так ее хорошо проводили? Много народу пришло?
– Много.
– Хорошо. Это хорошо. Она была великой женщиной. Знаешь, что я тебе скажу? Все эти современные актрисы – они ей и в подметки не годятся.
– Мне нужно возвращаться к гостям, – сказал Томас. – Я едва урвал минуту.
– Извини, что не смог прийти. Я рад, что все в порядке. Слушай, не вешай носа. Ты был ей хорошим сыном. Ей повезло с тобой. Нам всем будет ее не хватать.
Томас положил трубку. Гнев бушевал во всем его теле.
Он оглядел стены с фотографиями. Его мать тоже была сердита, но он буквально исходил яростью. В мире так много вещей, способных вызвать ярость. Только избавляешься от одной, как тут же всплывает другая.
Нужно контролировать себя. Иначе, как сказал папа римский, «восстает империя страха. Хаос набирает силу».
Хаос.
Эффект бабочки доберется и до тебя. Один легкий взмах крыльев на краю вселенной… нельзя допустить, чтобы это случилось, надо поймать бабочку и оторвать ей крылья.
Он вытащил из кошелька визитную карточку этого тупицы репортера Джастина Ф. Флауэринга и бросил ее на стол. Карточка упала лицевой стороной кверху. Хороший знак.
Он вынул из кармана монету и подбросил ее.
Орел. Отлично. Не поладим.
Он набрал 141, затем номер, указанный на визитной карточке. Джастин Ф. Флауэринг был на месте и поднял трубку.
Томас изменил голос ровно настолько, чтобы репортер не смог узнать его:
– Мне сказали, что ты сегодня был на похоронах Глории Ламарк. Пишешь статью?
– Да. Только там никого не было.
– К какому дню?
– Для завтрашнего номера.
– Хочешь небольшую сенсацию? Подперчить твою статью?
– А что у вас есть?
– Нам нужно встретиться. Не стоит обсуждать это по телефону.
– Как вас зовут?
– Не могу тебе этого сказать. Просто приди на встречу. Сейчас я дам указания. Сегодня вечером, в шесть часов. Потом вернешься, допишешь свою статью. Тебе это понравится, Джастин. Тебе понравится наш разговор. Скоро ты поднимешь свой образовательный уровень.