Одержимый
Шрифт:
Спотыкаюсь, падаю, меня ненадолго охватывает тьма, но боль и жар снова выдёргивают меня из забытья, заставляют подниматься и бежать.
И я бегу.
И падаю.
И поднимаюсь снова.
Сколько всё это продолжается? Есть ли вообще границы у этого объятого пожаром леса? Постоянно кажется, что где-то рядом маячит просвет. Может, выход к реке или озеру. Или просто к большой поляне. Да хоть к обрыву в пропасть — чтобы спастись от этого огня, я готов сейчас сигануть с любой высоты. Но каждый
Разве что боль, кажется, чуть отступила. Или, может, просто я к ней привык. А в затуманенный мозг то и дело врываются обрывки воспоминаний — смутные, рваные, искажённые…
— Ну не плачь, Насть… Всё же хорошо.
— Хорошо? Хорошо?!
Округлые плечи с едва заметной россыпью веснушек перестают вздрагивать, и передо мной вдруг вспыхивают расширившиеся, влажные от слёз карие глаза.
— Я просто уже устала, Игорь! Устала бояться. За тебя, за себя… А я ведь ещё рожать от тебя собиралась. Дура…
— Не смей так говорить, слышишь? И всё у нас ещё будет. И дом свой, и дети. Всё, как обещал. Контракт этот закончится — и весной переедем…
— Да грош цена твоим обещаниям! Ты говорил — уйдешь со службы, и будет спокойнее. Устроишься на нормальную работу. Но сейчас же ещё хуже! С кем ты вообще связался?
— Давай не начинай, а? Деньги ведь надо как-то зарабатывать. Потерпи немного. Осталось меньше года.
— Да терплю. Терплю… Шесть лет уже терплю. Но знаешь, что? Дело же не в контрактах. Не в работе. Я… Я просто поняла, что ты… не изменишься. Всё дело в тебе.
— Ну что опять не так, Насть? Я же это всё ради тебя! Ради нас.
Она протестующе мотает головой.
— Нет. Я это только недавно поняла… Когда ты в пятницу на тех парней возле бара напал.
— Я? Напал?! Ты же сама всё видела!
В мозгу мелькают совсем уж смутные, смазанные кадры воспоминаний. Сценка, банальная до тошноты. Поздний вечер, полупустые улицы. Молодой парень, видимо, провожающий девушку после ресторана. И компания подвыпивших типов весьма характерной наружности, преградившая им путь.
— Вот зачем ты вообще полез, а? — шепчет она с неожиданной злостью.
— В смысле?! А что — стоять, смотреть на них? Таким пока в рыло не дашь — не отстанут.
— Тебе-то какое дело? Пусть полицию бы кто-нибудь вызвал. Там народу кругом полно было.
— Угу. Вот только что-то никто не спешил помочь-то.
— Вот именно, Игорь! Вот именно! Это тебе вечно больше всех надо! Это ты вечно лезешь кого-то спасать, за кого-то заступаться!
— Это, по-твоему, плохо?
— Тебя ведь там чуть ножом не пырнули!
— Чуть-чуть — не считается.
— Да брось ты шуточки свои! Я серьёзно. Ты обо мне-то вообще думал в тот момент? О том, что у тебя семья? О детях будущих?
—
— Да, представь себе! Потому что все нормальные люди так и сделают. Зачем тебе это геройствование? Кому ты хочешь что-то доказать?
— Да никому я ничего не доказываю! Просто… Ну не мог я пройти мимо, ты понимаешь это или нет? Не мог! Сам себе бы не простил потом.
— Вот именно… И ты не изменишься.
— Ну, и что теперь?
— А ничего. Я просто не хочу в какой-то момент остаться одна. И уж тем более ребёнку своему я не хотела бы такой участи.
Она порывисто вскакивает с кровати, распахивает шкаф, начинает судорожно срывать вещи с вешалок.
— Насть, не дури! Ну что за глупости… Настя!!
После сумрака полутёмной комнаты вдруг бьёт в глаза солнечный свет — такой яркий, что заставляет щуриться. Когда глаза чуть привыкают — становится видна искрящаяся на солнце гладь большого озера, с одной стороны поросшего камышом. С холма от окруженных плетеной изгородью изб к воде спускается тропинка.
На траве на полпути к деревне сидит русоволосая девчонка с толстенными косами и с дрожащими от обиды губами осматривает опрокинутые вёдра с водой. Потирая ушибленный копчик, поднимается, ищет взглядом упавшее в траву коромысло.
Мальчишки, ватагой обступившие её со всех сторон, не торопятся помочь. Наоборот, гогочут, тычут пальцами.
— Колыванова-то и правда косолапая!
— Так немудрено — говорят, папаша её с медведицей спит.
— А что, правда что ли, Варька? Где мамаша-то твоя? К спячке готовится?
Девчонка, сдувая непослушную прядку со лба, зло зыркает на обидчиков.
— Кто бечёвку натянул? Ты, Карась? Подлая твоя душонка.
— Ишь ты, по человечьи разговаривает!
— Ну чего гогочете? Вот батюшке пожалуюсь, как с леса вернётся — он вам всем чубы надерёт!
— Ага, как же!
Мальчишки бегают вокруг объекта насмешек кругами, держась на расстоянии пары шагов. Самые младшие даже кидаются издали еловыми шишками.
— Отстаньте от неё!
— А это кто ещё вылупился?
— Да это ж ведьмин сынок!
— Иди-ка отсюда, Богдашка! — презрительно скривившись, сплевывает под ноги самый крупный из пацанов — с непослушной копной рыжеватых волос и широкой щербинкой между верхними зубами. — А то как в прошлый раз накостыляю.
Вместо ответа ему прямо в нос летит кулак — плотно сжатый, исцарапанный, со сбитыми напрочь костяшками.
— Ах ты, мелкий…
Мгновением позже поляна превращается в настоящее поле битвы. Деревенская шпана накидывается всей толпой, в куче-мале, катающейся по траве, уже едва можно разглядеть, где чья рука или нога. Удары кулаков сыплются со всех сторон, но даже под их градом я как-то выкарабкиваюсь на четвереньках. В траве под руку попадается увесистая деревянная дуга, и пальцы смыкаются на ней, как на дубине…