Одесситы
Шрифт:
— Спасибо, Максим, милый, и вы, Иван Александрович, что подумали о нас. Это самое лучшее — уехать сейчас, пока есть возможность. Но у меня с мальчиком такой возможности нет. Я эти переезды с ребенком уже пробовала, и сына губить не хочу. Один раз Бог миловал — и это уже чудо. И, кроме того, я обещала Павлу ждать его в Одессе. И знаю, сколько семей растеряли друг друга навсегда. Я верю, что муж жив, и он найдет меня здесь, когда бы ни приехал. И должен же кто-то оставаться на месте, чтобы потом всем найти друг друга.
Она смутилась: последняя фраза звучала как-то высокопарно, и вообще — почему вдруг она выскочила вперед?
— Извините… добавила она, совсем покраснев.
— Ну что ж, — погладил усы старый Тесленко. Ты, доченька,
Марина, полуоткрыв рот, слушала, как возникают новые осложнения вопроса, казавшегося таким простым. Она-то понимала, что Максим прав. Красные — они же просто сумасшедшие, никого в живых не оставят. Но какое она имеет право спорить с Анной? Это же она мать Олежеку, и войну она прошла, и через всю революцию из Питера добиралась. А у нее, Марины — какой опыт? Никакого вовсе, она и не жила еще!
Миленькие мои, дорогие, — вдруг заплакала она, — уедем! Уедем все, пока не поздно! Ведь не на край же света, и не во Францию даже, а в Новороссийск только! Там наши, там не дадут пропасть. И это же не поездом: две ночи — и там!
— А «Португаль» ты, Маринушка, не забыла? — мягко сказала мать, гладя ее вздрагивающие плечи.
«Португаль» был французский госпитальный пароход, торпедированный немцами во время войны, при царе еще. Об этом тогда шумела вся Одесса: ни один человек не спасся, ни раненые, ни команда.
— Мама, ведь у большевиков сил на море нет, совсем ведь другая ситуация! — заторопился Максим, но был, как в детстве, остановлен взглядом отца.
— Вот что, дорогие, — не спеша заговорил Иван Александрович. — Маша, голубка, ты позволишь мне сократить обсуждение?
Мария Васильевна только молча кивнула.
— Максим и Марина должны ехать безусловно, — продолжил старший Петров. Анну я не смею убеждать, хотя и ей бы то же рекомендовал. А мы с матерью останемся. Я допускаю, что эти бандиты возьмут город, но не верю, что они долго продержатся. И им будет не до нас, стариков. Продержались же мы под ними те два месяца, Бог даст, и еще проживем. А зато, когда все уладится, всем вам будет куда вернуться. Максим, пройдем в кабинет, я кой-какие деньги приберег. Вам в дороге понадобятся. Марина, пойди умойся и не реви, не маленькая. Ты, в конце концов, сестра милосердия, ты там будешь нужна. И — все. Хватит трагедий, давайте чай пить. Даша, ты там за девочкой присмотришь, я надеюсь.
Даша ехать наотрез отказалась: она будет здесь, при барыне, Павлика ждать. И сыночка Василия. А молодые уж пускай сами: не разорваться же ей. А самоварчик она сейчас мигом: остыл совсем, и никто не досмотрел.
Все тут было решено, но оставалось какое-то чувство неловкости. В глубине души каждый был доволен решением, но считал, что выбрал себе самый легкий путь. И, чтобы сгладить эту неловкость, чуть веселее улыбались, чем хотели, чуть бодрее звучали голоса, чем было на душе.
Собираться молодым Петровым было недолго, и оставалось еще время, чтобы посидеть всем вместе за столом, как бывало. Они понимали, что как только встанут — придется прощаться, и оттягивали момент. Мария Васильевна смотрела на детей, стараясь отогнать мысль, что, может быть — в последний раз. Плечистый, голубоглазый, с точеными петровскими руками, ее мальчик был так красив, когда взял гитару. Они с Мариной любили петь на два голоса, и что-то они пели сейчас — Мария Васильевна не слышала, что. Только смотрела. Только смотрела. Ее хрупкая, любящая девочка — как она там будет без мамы? В этом — одно спасение, она понимала, и иначе нельзя, Иван прав. Но как больно! И за что, за что? Какая свирепая сила раскидывает ее детей из гнезда — одного за другим? Божья воля? Не может быть на такое Божьей воли! А дети, она видела, хоть и огорчены разлукой — но не так, как можно бы ожидать.
— Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые.
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые — пели молодые, уже втроем, тот самый романс, любимый Павлом. Их голоса, давно притершиеся друг к другу, звучали мягко и согласно. Электричество в городе горело теперь вполнакала, и желтый свет от лампы лежал на скатерти, на их руках и лицах. Даша пригорюнилась в углу: что за дом без детей? Маленькая рука потянула ее за подол. Малыш, обиженный невниманием, уже давно пыхтел под столом. И она с некоторым облегчением потащила его менять штанишки.
Уезжали бы уже скорей, не рвали бы душу!
Уехали.
ГЛАВА 22
Рейд опустел, только вдали, за маяком, остался один французский миноносец. Это называлось: блокада с моря. А на суше начались три дня безвластия. Знаменитый Беня Крик, король Молдаванки, только того и ждал. Если у кого из бандитов до сих пор не было бриллиантовых перстней, то теперь обзавелись ими самые последние недотепы из наводчиков и прочей мелочи. Правда, некоторые предпочитали опалы или изумруды. Но особый ужас на горожан нагонял не Беня, как-никак уже знакомый, а новые жуткие банды, объявившиеся в катакомбах. О них почти ничего не было известно, и поэтому было еще страшнее.
В начале марта в Одессу вошла красная конница Григорьева. Веселые всадники, с огромными красными бантами и лентами на косматых папахах, не спеша процокали к центру города. Улицы были почти пусты: все привычно попрятались по домам. Впрочем, у кафедрального собора трубил наскоро собранный местными большевиками духовой оркестр. Солнце выглядывало из-за скульптурных облаков, тоже приглашало порадоваться. Давно не метенные улицы играли на весеннем ветерке всякой мелочью: то взлетала, как змей, украинская газета, то волокло и набрасывало на фонарный столб кружевную тряпку. Даже стреляные гильзы перекатывались, сияя желтыми боками. И каждый осколок битого стекла норовил отразить и усилить любой завалящий лучик. Мальчишки, которых матерям не удалось удержать дома, ликовали: можно было бежать за конницей и кричать «ура», можно было маршировать под оркестр, или шастать по разбитым лавкам и магазинам, подбирая бесценные сокровища. От ломаных пряников до железных кроватных шаров, которые так хорошо начинять порохом и взрывать, как настоящие бомбы.
Поначалу красные вели себя тихо: заработала снова газета «Известия»- уже на большевистский лад, ну и митинги, конечно, загалдели по площадям. Но в остальном — ничего особенного. Всего их было — тысяча человек на весь город, но город этого не знал. Не понимали обыватели, как трудно с таким силами создать иллюзию уверенной власти. А Яков вспоминал куплетиста Хенкина: вот кто умел, один на сцене, показать целую ораву — из ничего! Из одного себя. А нам еще учиться и учиться, усмехался он. Ничего, научимся!
— Та нехай йиде до нас, в нас тыхо, — предложил Мыкола. Он привез на продажу рыбу, и как обычно, часть ее продавал по знакомым покупателям на квартирах. Остальное за бесценок приходилось оставлять базарным перекупщикам: ужас, как они драли теперь и с рыбаков, и с публики. За риск. Шутка ли — стоять на базаре в такое время. Мыкола был давний знакомый Петровых, и его братан у них работал. Бестолковые люди, но добрые. Теперь у них шло обсуждение: как быть Анне с малышом. Анну же, петровскую невестку, Мыкола знал: она и не кацапка вовсе, украинские песни как поет — аж плакать хочется. И по хозяйству была бы помощь. Хивре по весне все «ноги крутыть», постарела жинка. А едят городские мало.