Одесситы
Шрифт:
Павел ехал в эшелоне, в таком же черном бушлате, как и все вчерашние зэки. Им выдали кирзовые сапоги и пилотки. Пока без звездочек. Оружие — потом, после присяги. Присяга — на месте прибытия. Пока их везли под конвоем. Он ушам своим не поверил, когда их выстроили и объявили. Вот он, тот поворот судьбы, о котором толковал странный его напарник! Теперь Павлу казалось, что именно это он и предсказал: слово в слово. Он даже не сразу осознал, что это значит. Только через несколько дней до него дошли слова сводок об оставленных городах. Помня карту, он видел, как быстро меняется линия фронта. Если так пойдет — через месяц что будет с Одессой? А вначале его просто распирало:
Он понимал, что на то и «черные бушлаты», чтоб кидать их на самые гиблые участки. И что они — почти смертники. А все же это был счастливый просвет. Уж если погибнуть — то не унизительной зэковской смертью, а солдатом. За Россию. Со своей сволочью они потом разберутся: у них же будет оружие в руках! А пока — как легко забыть обо всем этом. Пока есть один враг — немцы. Гансы и фрицы.
— А что, ребята, сокрушим гадов? — запросто, по-свойски обратился к ним военный с большими ромбами в петлицах, когда их выгрузили на каком-то разъезде.
— Сокрушим! — загремел в ответ эшелон.
И покатилось по наскоро выстроенным рядам черных бушлатов:
— Ура-а-а! Сокрушим!
Муся спешно провожала Семена. Еще год назад он записался в военное училище — на потом, когда кончит школу. Многие тогда так записывались. Еще не кончил, еще год остался. Семнадцать только лет. Но ясно было, что нечего ждать. Надо немедленно в училище явиться, не дожидаясь вызова. Он доберется до Москвы, а там — всех их отправят сразу на фронт, кто там будет смотреть, что года не хватает, соображал Семен. Слава Богу, что училище в Москве, все же подальше. Москву-то не сдадут, а к Одессе фронт все ближе, соображала Муся. И — Семен мог гордиться — без единого возражения помогла собрать вещи и документы. Не то что другие матери: пришла повестка — так плач начинается, как по покойнику.
Он разделил свое мальчишечье добро между Петриком и Маней. Такими жалкими показались ему, взрослому теперь, вчерашние драгоценности! Рыболовные снасти — Петрику, фонарик с динамкой — Мане. Марки — Петрику, греческую монету с Медузой — Мане. Фотоаппарат пускай мама продаст: им трудно будет теперь. Он поцеловал маму и малышей. По-солдатски вскинул мешок на плечо. На вокзал Муся его не провожала: он уезжал не по билету. Там, на месте сообразит, куда затесаться. Товарные поезда на Москву ходили, он знал. Как-нибудь доберется.
Остались на полу клочки и бумажки от спешных сборов. Муся тяжело села на диван, притянув за плечи Петрика и Маню. Одни они теперь остались. Но дети это разве понимают. Вон, вертятся, как наскипидаренные: им бы во двор. Алеша там в войну играет со Славкой — это они понимают. Восемь лет, что с них возьмешь.
Анна, придя из больницы, застала ее ревущей в полутемной от летних сумерек квартире.
— Страшно, Анечка, так мне страшно стало! — хлюпала она, пока Анна обнимала ее и утешала. Вдвоем уже не было так жутко, и, слушая Анну, она начинала верить, что и Яков вернется, и Сема пока учиться будет в Москве, и не пропадут же они тут с детьми, как-нибудь продержатся.
Вечером, тщательно задернув черные шторы, Анна и Муся уложили детей всех вместе на широкую кровать с шарами. А сами сидели за столом в «холодной». Чай остыл, а снова кипятить чайник не хотелось. Из-за прикрытой двери слышались хихиканье и мягкие шлепки: там явно шел подушечный бой. Маня и Петрик обожали такие ночевки у Петровых,
— Муся, ты не помнишь — они ноги мыли? — раздумчиво проговорила Анна, и возня затихла как по волшебству. Муся беззвучно смеясь, выдавила:
— Нет, кажется.
— Ах, лайдаки! Сейчас пойду погоню.
Из «теплой» комнаты раздалось убедительное похрапывание.
— Ладно уж, если спят, так не буди.
Скоро утомленная жарким днем троица действительно спала. На завтра у них были великие планы: они сегодня нашли ход в катакомбы! Прямо из их двора! Чтобы опробовать фонарик с динамкой, они побежали в тот закоулок двора, куда редко кто ходил, кроме как по надобности. Там был узкий ход между высокими домами, всегда темно и страшновато. И кто-то сверху все кричал: У-у! У-у! Это так гулко отражалось между стенами голубиное воркование. А мальчишки постарше уверяли, что это не голуби вовсе, а покойница Галя, которая пять лет назад повесилась в собственной комнате. Там, возле дворового туалета, были подвалы с углем и разным барахлом. И там, вжикая динамкой, они увидели, чего раньше не замечали. Когда отодвинули доски — там был темный провал, и из него не подвалом пахнуло, а потянуло туда жутковатым сквознячком.
Катакомбы! Ясное дело! Про которые Яков рассказывал, как легко там заблудиться и пропасть навеки, и в которых лежат несметные сокровища, запрятанные еще греческими пиратами и контрабандистами. И которые никто-никто до конца не знает, такие они большие и путаные. Друзья, конечно, туда не полезли. Приладили трухлявые доски на место, и выкатились, пока никто не заметил. Яков делал в свое время карту катакомб, и эта карта, они знали, лежала еще с гражданской на антресолях, среди старых книг. Вот бы теперь достать эту карту, и уже не спеша, солидно, подготовиться к вылазке! Компас можно из иголки сделать: намагнитить — и на нитку. И фляжку взять, и еды. В войну, Яков говорил, катакомбы — ну незаменимы! Если, конечно, их знать как следует. Завтра они пойдут в разведку, по секрету от мам.
А две женщины — постарше и помоложе — все сидели, прислушиваясь к ночным звукам. Самолет пролетел… Нет, ничего. Загудело со стороны моря: порт работал день и ночь.
— Циля, от вас светит! — крикнули во дворе.
— А так? — откликнулась Циля.
— А теперь с другой стороны!
Потом затихло: видимо, Циля справилась со шторами. Только тикали жестяные ходики да тоненько визжали комары. Надо же, и через затемнение просочились. Муся с котом Мурзиком пристроились на диване. В комнате было душно, и Анна, выключив лампочку, раскрыла шторы и окна. Из крошечного палисадника под окнами пахнуло маттиолой и душистым табаком. А «ночная красавица» еще не расцвела. Надо бы полить, но двигаться не хотелось.
Они шептались теперь тихо, чтоб не разбудить детей. И никто не слышал, о чем. Что надо бы закупить крупы, пока дают? Или про мужей: где они сейчас, и что теперь дальше? Или про последнее письмо от Олега, довоенное еще? А может, вообще о другом — как рожали, например, или какие когда-то носили шляпки. Кто их, женщин, знает, о чем они говорят между собой.
Летние ночи короткие. И темные, если на юге. Как когда-то, в доэлектрические времена, лунный свет скупо очерчивал теплые еще каменные ограды и стены, баловался тенями винограда на галерейках, обращал в пальмовые ветки растопыренные перья акаций. Ближе к рассвету залопотали листья, а потом вздохнуло по ветвям, и где были, скрипнули флюгеры. Начинался «широкий» ветер.