Один
Шрифт:
Опять Оля начала всхлипывать. Она чаще остальных оглядывалась на брошенные в грязи машины. Я попросил Минтая сменить меня у носилок, а сам подошел к девушке, взял ее под руку. Я ничего не говорил. Просто шел рядом. Долго шел.
Димка было затянул какую-то маршевую песню. Но, слава богу, быстро заткнулся.
Таня уснула. А может, умерла. Мы боялись проверять.
Катя шагала рядом с Минтаем, что-то рассказывала ему.
Машин уже не было видно.
Раскисшая дорога пошла в гору и сделалась чуть посуше.
– Далеко еще? – спросил меня Димка.
– Да, – ответил я, глядя под ноги. – Еще далеко.
Сказать
Но кое-что я все же напишу.
Расстояние в десять километров мы преодолели за восемь часов. Мы пришли на место, где была деревня Плакино, ночью, в темноте. Я удивляюсь, что мы не сбились с пути и ничего себе не переломали. Последние километры я вел доверившихся мне товарищей практически наугад – дороги здесь уже не было, а ориентиров, чтобы держать направление, в сумерках не разглядеть. Мы вязли в раскисшей земле. Глиняные вериги на каждом шаге сваливались с наших стоп. Порой мы останавливались просто потому, что кто-то из нас не мог вытащить из грязи ноги.
Это чудо, что мы не уронили носилки, хоть и спотыкались десятки раз.
К нам опять вернулась хворь: мы сипели, кашляли, задыхались. Только Димка был здоров. И он тянул нас всех, когда приходилось особенно трудно. И спрашивал меня – зло, люто:
– Далеко еще?
– Да, – сипел я, зная, что расслабляться сейчас нельзя.
Последний раз он задал этот свой вопрос, когда я уже понял, что мы идем через бывшую деревню, и даже угадывал очертания дома впереди.
Но я дал такой же ответ, как и раньше, потому что – действительно – оставшиеся двести метров – это было очень далеко. Мне показалось, что мы тащились целый час, прежде чем я смог привалиться к бревенчатой стене.
– Все, – выдохнул я. – Пришли.
Изба оказалась запертой, но выворотить топором прибитые гвоздями скобы было нетрудно даже нам. Дверь заскрипела жутко, из тьмы проема повеяло нежилым, и мне вдруг представилось, что оставленная людьми изба населена страшными тварями – не зомби и не ограми, а какими-то замшелыми древними чудовищами: виями, банниками, лешими. Вот сейчас мы войдем, двери за нами сами затворятся со стуком, а за печью, под лавкой, в темных углах зажгутся глаза и побегут шепотки, от которых у человека ум за разум заходит…
– Чего встал у порога? – толкнул меня Димка. – Добрались мы в твое Мудли, давай располагаться.
Он помог нам с Минтаем опустить носилки. Девчонки уже опасливо заходили в темный дом, выставив перед собой светодиодные фонарики. Тихо вздыхали половицы, отвыкшие от человеческой поступи. Рвалась паутина.
Дом был мертв.
Мы внесли Таню и закрыли за собой дверь, сунув в кованую ручку найденный здесь же черенок от лопаты. Мы почти не разговаривали – на это у нас не оставалось сил. И знакомиться со своим новым жильем у нас на тот момент не было никакого желания. Преодолев темные сени, тесные от скопившегося тут барахла, мы ввалились в жилую комнату – и вот тут я начал отрубаться.
Помню, как мы укладывали на пыльный старый диван Таню.
Помню, как трудно и долго кашляла Оля, сидя в углу на огромном
Помню Минтая, лезущего на печную лежанку.
Помню себя, запирающего дверь хлипким накидным крючком…
Димка потом нам рассказывал, что мы выключились все одновременно. Он сам еще держался, даже делал что-то: пытался в подтопке огонь развести, принесенные вещи прибирал, нас обходил, укутывал, на теплые подстилки перекатывал, лекарствами подпаивал. Он и уснул за делом: сидел перед печью, подкладывал в огонь поленца, в подпечке найденные, грелся, об ужине думал – тут его и сморило…
Я проснулся под утро и не сразу понял, где нахожусь, – очень уж было тихо, темно и спокойно. Я, испугавшись, попробовал сесть. Боль напомнила мне о пешем переходе, я вспомнил, как мы входили в избу, как запирали за собой двери, – и успокоился…
Тогда я действительно думал, что выбранное мною место безопасно. Я был уверен, что о зомби и прочих чудовищах можно будет забыть. Мне представлялись совсем другие заботы.
Тогда я еще не знал, что ищейки мангусы способны неделями идти по человеческому следу – даже если след этот оставлен машиной. И откуда мне было знать, что мангусы всегда ведут за собой отряды зомби…
Я перевернулся на другой бок, укрылся тряпьем, в комочек свернулся, словно кот, тепло своего тела сберегающий. И уснул.
Через четыре дня нам предстояло обороняться от команд зомби, осадивших наш новый дом.
Но даже если бы мы знали тогда об этом, мы все равно вот так же бы спали.
Год первый. Июнь
Послезимье
Первый год на новом месте был полон испытаний.
Я удивляюсь, как мы не перебили друг друга тогда. Возможно, все закончилось бы стрельбой, проживи мы вместе еще год, или полгода, или даже месяц. Наши отношения портились с каждым днем, мы волками смотрели друг на друга, хотя посторонний человек, окажись он у нас в гостях, ничего, наверное, и не заметил бы.
Раздражение переполняло нас. Оно было словно ведро помоев, которое невозможно вынести из дома, не расплескав. Такое поганое ведро было у каждого – в каждом – и мы осторожничали, понимая, что помои, если уж они польются, то забрызгают всех и все.
Меня бесили вымученные Димкины шуточки и пошлости, бесили показные отношения Минтая и Кати, их поцелуйчики и зажимания. Меня даже непосредственность и наивность Оли порой выводили из себя настолько, что я боялся не сдержаться, схватить ее за плечи, встряхнуть, как пыльное одеяло, и заорать, в лицо слюной брызжа: «Что же ты дура такая, неужели не видишь, что происходит вокруг, что уже произошло?!»
Оля начала отношения с Димкой. Они объявили об этом осенью, в сентябре, кажется: взялись за руки, вышли на середину комнаты и сказали, что они теперь пара, – я словно на съемках «Дома-2» оказался, такое у меня было ощущение.
– Поздравляю, – сказал я тогда Димке.
Оле я ничего не сказал.
Раздражение копилось в нас долго – процесс этот начался еще в городе, ускорился в деревне, но полным ходом пошел зимой, когда мы оказались в «снежном плену» – будь я писателем, обязательно избавился бы от такого пошлого выражения. Но я не писатель, и мне – возможно, последнему человеку на планете – не нужно быть оригинальным.