Один

Мунк Карл

Выделится хочется всякому, вот и напридумывали слов без сути. Однако старуха глядела выжидательно. И Майя, повинуясь, забормотала:

– Когда соединится несовместимое… И все из рода погибнут…

И тут же прикусила губу, потупившись. Впервые Майя не могла вспомнить заученных наизусть слов закона. Она попробовала снова, теряясь. И снова, уже испуганная.

Старуха скорбно покачала головой:

– Я всегда знала, что это свершится. Но кто думал, что это произойдет еще на твоем веку, Майя!

– Да что случилось-то? – выкрикнула девушка, указательным

пальцем, снимая слезинку из краешка века. – Что ты так смотришь, словно я убогая или калека с отрубленным суком?

Но старуха на глазах стала расплываться, становясь похожей на клуб дыма, разорванный ветром. Лицо, изрубленное морщинами, проступило выпирающими костями черепа. Пергамент кожи изломался морщинами еще больше. Старуха затряслась и рухнула, словно прогнившая сердцевиной. И тут же обернулась трухой.

Майя попятилась. День лежал полосами света по полянам. Колыхалась сеть теней с золотистыми ячейками просветов. Все так же, на время умолкая, перекликались птицами подруги.

– Ведьма! – губы клеились полынным соком и горьковатой слюной. – Ведьма! – выдохнула друидка, отступая.

Отяжелев разом, опустилась, прислонившись к стволу ясеня мокрой спиной. Сквозь тонкую материю платья чувствовала шершавость коры, тепло идущее от греющегося на солнце дерева.

– А руки Акселя, пожалуй, теплее!

Майя дрогнула. Но никто не подслушивал ее мысли. Кому дело до юной друидки, отдыхающей от забав в одиночестве?

Гибели старухи тоже никто не заметил, и Майя решилась смолчать.

«Прощаю любви», – так, кажется, сказала старуха. Чьей любви? Кому? До вечера Майя бродила по лесу, так и эдак пробуя на вкус фразу. Красивое сочетание звуков ничего не значило для друидки: она любила подруг, свое дерево, уважала старые разлапистые древа, повидавшие на веку куда больше, чем Майя. Но что же прощать?

О любви друиды не говорили, потому что о любви без умолку трещали люди. Походить на земляных червей друиды не пожелали бы даже в мыслях. Но теперь Майя пожалела, что мало вслушивалась в любовные признания Акселя, который сыпал и сыпал горячими словами.

У каждого слова, обращенного дровосеком к друидке, был незнакомый привкус чего-то порочного, почти преступного, но притягивающего. Не признаваясь даже себе, Майя последние дни даже тосковала об этих горячих горошинках слов.

Но с чего бы старухе прощать любовь Акселя, которого та даже не видела: Хильда никогда не парила в воздухе, никогда не покидала ствол старой ели.

Как она могла знать, если друидка не знала сама, что уже любит?

Аксель развернул тряпицу. Лепешка, прикрытая сверху куском овечьего сыра, набухла сывороткой и размякла. Юноша машинально сжевал немудреный завтрак, раздумывая, с чего бы толстая Эмма, вдова утонувшего в прошлом году Грейса, так расщедрилась: не поленилась встать до зари и, перехватив Акселя у самой крайней хижины, сунула сверток.

– Уж не влюбилась ли? – покачал головой Аксель, припомнив, как женщина покраснела, снизу вверх глядя на лесоруба.

Это были ненужные отношения и ненужная

ему женщина. Впрочем, к женщинам у Акселя отношения были особые. Не рассчитывая на благосклонность местных красоток – да и впрямь, что он мог бы предложить девушке, кроме пары рук? – Аксель относился к другой половине человечества с настороженным любопытством. Его и тянула к этому миру, где женщины умудрялись путать самые простые вещи и поднимать шум из-за нелепицы. И в то же время он брезговал этими неугомонными существами, которые никогда не бывали сами по себе, а всегда стайкой или гомонливой толпой, отправляясь ли к реке с бельем или в лес.

Майя же даже подруг не имела. Временами Акселю казалось, он сходит с ума. Если со всеми другими обитателями владений у дровосека разговор был короткий: Аксель всегда мог заменить одного на другого, подправить характер, заставить слушаться, то Майя жила своей жизнью, и ее поступки никак не зависели от желаний Акселя. Он даже мог бы поклясться, что временами в игре теней или причудливом переплетении веток видел то девичью кисть, потянувшуюся за едва распустившимся цветком, то светлое на фоне темной древесной коры лицо девушки, обрамленное светло-зелеными волосами, легкими, невесомыми. Но стоило обернуться и поглядеть в упор туда, где только что мелькнул силуэт лесной феи, по-прежнему шелест листвы, прежний равнодушный и неизменный мир.

Игра в прятки становилась наваждением: Аксель часами сидел неподвижно, отложив топор, выжидая, когда Майя забудется и неосторожно выглянет из-за ствола. Он, даже если бы и хотел, уже не смог бы признаться, что Майя – и впрямь мираж, его собственная выдумка. Мир, не терпящий, как известно, пустот, мы сами населяем собственными иллюзиями.

Теперь, правда, все реже, возвращаясь в деревню, Аксель вел бесконечный разговор с Майей – собственной выдумкой и причудой.

– А наш-то Аксель малость того… – провожали односельчане высокую сутулую фигуру, шагавшую без дороги и что-то бормотавшую, размахивая руками.

Иные жалели:

– Да и как человек может не одичать, неделями ни с кем словом не перемолвившись?

Аксель и впрямь вскоре соорудил в лесу себе шалаш, куда бросил охапку сухой травы и котелок для варева, да и позабыл, что Теперь это – его жилье, часами блуждая по лесу. Как-то, когда юноша отлучился в деревню, Майя покинула поляну среди тополей. И сколько не звал, не окликал Аксель, фея не откликалась, ничем не выдавая своего присутствия.

Пожалела Эмма, разыскав заросшего, с воспаленными бессонницей веками, Акселя среди зарослей:

– Послушай! – ухватила сумрачно глянувшего на незваную гостью юношу за рукав: – Видно, от судьбы не уйдешь, хотя я честно пыталась выполнить просьбу твоей покойной матушки.

Аксель, рванувшись было, при воспоминании о матери приостановился. С каждым, словом Эммы веселел. Взгляд прояснился.

Эмма жалостливо качала головой, но рассказала, что знала.

– Старые люди уже не помнят, а молодым до того нет и дела, – начала Эмма, – а только мир не всегда был таким, какой ты привык видеть.