Одиночное плавание
Шрифт:
– Кто?
– спросил Андрюс.
Командир авиакрыла достал из портативной картотеки формуляр:
– Первый лейтенант Томас Бьорке. Двадцать четыре года. Штат Огайо. Холост. Баптист. Пилот второго класса, сэр.
– И полковник переложил формуляр в другой ящичек с надписью: «Безвозвратные потери».
На «Колумбе» и ракетных крейсерах, наблюдавших катастрофу, приспустили флаги. Адмирал вылез из кресла, взял микрофон общей трансляции:
– Пилот Томас Бьорке пал при защите государственных интересов Америки. Да упокоит господь его смелую душу! Аминь.
– Реквием?
– спросил командир «Колумба».
– Государственный
Пожалуй, флагман прав. Траурная мелодия могла охладить боевой порыв экипажа.
Элеваторы поднимали на палубу тяжёлые вертолёты. Винты их вращались, и тропическое солнце зажигало на дрожащих нимбах блестящие мальтийские кресты.
8.
Снятую насос-форсунку Мартопляс разбирал у себя в каюте. Никакого кокса, как он и ожидал, ни в соплах, ни в каналах не было. Кто-то из мотористов, несмотря на запрет, протирал разобранные детали ветошью, и волоконца забили форсуночную иглу. Пустяк. Можно было вывести из работы третий цилиндр, и дизель пахал бы и так. Но Мартопляс твердо решил проучить «заплававшегося стратега» и через полчаса услышал в цилиндрах среднего дизеля «подозрительные стуки». Он велел выключить топливный насос, и «стук» пропал. Разумеется, барахлили все те же форсунки, забитые некондиционным соляром.
Если стук слышен инженеру-механику, то подчиненные услышат его тоже. Остановили и средний двигатель. Работал ещё левый, но ведь и он питался все тем же топливом, коксовое число которого было никому неизвестно. Час-другой - застучит и он.
Потерять ход в океане, да ещё сорвав при этом учебно-боевую задачу, - позорнейшее ЧП, о котором сразу становится известно на всех флотах. Командира снимают с должности, а если и оставят на прежнем месте, то до конца службы будут вспоминать: «Тот, который болтался в море без хода».
И винить некого - механик предупреждал. Запись в вахтенном журнале не вычеркнешь. Кто спешит, тот опаздывает. Сами виноваты, товарищ Абатуров, не надо было брать кота в мешке. Не война, не горит… А если топливо и в самом деле оказалось бы высокосернистым? Запороли бы движки, как пить дать. Мартопляс хмурил брови, пряча довольную усмешку, и с превеликой озабоченностью щелкал кнопками на панели термодатчика - лично следил за температурой газов в цилиндрах левого, работающего пока дизеля.
Он не был зловреден по натуре, но чувство собственной правоты и профессиональной гордости, задетое Абатуровским окриком, взывало к отмщению, и Мартопляс, пощипывая рыжеватый ус, решал: сейчас ли доложить, что и левый скисает, или потянуть ещё немного, чтобы командир потомился в тягостном ожидании рокового доклада. Впервые за службу судьба подводного бога - всевластного, грозного, насмешливого - оказалась вдруг всецело в руках механика. Мартопляс даже поглядел на свои ладони с темными пятнами застарелых ожогов и белыми шрамиками по числу форсуночных сопел: курсантом подставил руку под отверстия сопел - хотел посмотреть, с какой силой впрыскивается в цилиндр топливо, качнул рычаг насоса - и острые струйки пробили кожу. Капли крови смешались с соляром. «Ну вот, - усмехнулся преподаватель, «дед» с фронтовой «щуки», - у настоящего механика в жилах всегда есть толика соляра».
У Абатурова руки не такие - покрыты ровным загаром то ли от частых встреч с солнцем на мостике, то ли от кварцевых ванн, которые принимает командир, когда лодка под водой. И
– Михаил Иваныч, - выпаливает он, - у Данилова нашего - аппендицит! Доктор получил «добро» на операцию!
При слове «операция» Мартопляс ощутил в паху острый холодок скальпеля. Передернул плечами. В прошлом году ему вырезали грыжу. Но то было в береговом госпитале, в первоклассной операционной. Не хотел бы он оказаться в отсеке со вскрытым животом, да ещё в такую жару…
9.
Коммандер Гай Молдин не страшился призрака старости. Он лучше, чем кто бы то ни было, знал, что палубные летчики редко доживают до пятидесяти.
Два года назад он совершил посадку на аварийный барьер. У «Викинга» не выпустился посадочный гак, и самолёт был пойман в капроновые сети типа «баррикада». При этом Молдин разбил лицо. У него был поврежден тройничный лицевой нерв и мышцы правой половины лица перестали действовать. Он улыбался криво. Виски приходилось пить по-русски - залпом, запрокидывая голову, иначе все выливалось из незакрывающегося уголка рта. Спал он с открытым правым глазом. Все это было премерзко.
Из палубной авиации он перешел в плавсостав и поступил в школу специалистов атомного флота.
Три раза в неделю он ездил из Норфолка в Портсмут, посещая фешенебельную косметологическую клинику доктора Жерве. Ему шлифовали рубцы на лбу и подбородке, делали пересадку носовых хрящей, а главное - оживляли тройничный нерв. Мимической гимнастикой с ним занималась жена владельца клиники мадам Жерве - красивая чуть полнеющая блондинка. Она родилась на Аляске, и, родители-геологи дали ей чукотское имя - Эмилен. Но оно звучало вполне по-английски и напоминало Эми - любимая.
Они сидели вдвоем перед зеркалом, и Эмилен ласково уговаривала его:
– Подними бровь. Выше! Ну, пожалуйста. Сейчас все получится. Не волнуйся. Все прекрасно.
При этом она помогала ему мизинцем. Она массировала ему щеку, круговые мышцы рта, правую бровь.
Боже, какой чарующий аромат источала она. Такой аромат не создаётся одними лишь духами. Его букет собирается годами, ибо годами надо принимать ванны с дорогими шампунями, носить белье, подсвеженное листочками вербены, годами надо втирать в кожу драгоценные кремы и подносить к губам изысканные вина.
Гай Молдин десять лет поднимал с палубы самолёты, и десять лет он не знал, что такое робость перед красивой женщиной. Но мадам Жерве дорожила своей репутацией в клинике мужа, и роман их не пошел дальше осторожного поцелуя, которым Эмилен разрешила Молдину поблагодарить себя после успешного завершения курса мимической гимнастики. Бровь поднималась, глаз закрывался, виски не проливалось…
Несколько раз они встречались в загородных ресторанчиках, но после милых бесед за столиком Эмилен захлопывала дверцу своего «ягуара» и срывалась с места, как палубный штурмовик. Молдин эскортировал её на верном «форде» до поворота к клинике.