Одно желание...
Шрифт:
Женщина рожала тяжко. Надрывно сипела с красным от натуги лицом и скребла заскорузлыми пальцами грубо отёсанную, широкую скамью. За окном выписывала белоснежные кренделя метель, завывая, словно оборотень в полнолуние; стылый ветер пробивался сквозь щели деревянного дома, выстуживая напрочь душу; крупный мягкий снег, словно широкая кисть неумелого художника, кривыми белыми мазками залеплял окно, не давая и без того скудному свету просочиться в небольшую комнатёнку, зашторенную засаленными занавесками.
Хозяин
Натужные стоны заглушались завыванием ветра извне, а кричать баба не была приучена: её с детства воспитывали в терпении да строгости, и привычка сдерживаться была видна во всём, даже когда тело раздирало от невыносимой боли в промежности.
Кой чёрт дёрнул её понести… не иначе рогатый попутал! Знала ведь, что возраст уже не тот — тридцать лет как-никак, не девочка поди, кто ж рожает! Да уступила мужу, больно уж он хотел потятькаться, а до прежде бог не дал детей. И женщина, в очередной раз — и видит всевышний, не в последний, — проглатывая хриплый вскрик, задумалась: а может, и не надо было? Конечно, задаваться подобным вопросом было поздно, ибо сейчас она мучилась на полатях, расставив ноги и глухо, с тихим скулежом, выстанывая боль. И помочь некому, и деться некуда — только и остаётся, что лежать враскорячку, ожидая исхода поздних, и оттого трудных, родов.
Очередная схватка сжала острыми, стальными когтями внутренности, скребясь где-то внизу живота, и женщина, не выдержав, закричала что есть мочи и не придавая словам разума:
— Чёрт забери этого ребёнка, да когда ж оно всё закончится!?
Ей показалось, что на мгновение всё стихло, словно на кладбище, а потом мертвенная тишина враз зашлась звуками: завыванием метели, скрипом вековых деревьев, шорохом ветра на крыше и лёгким царапаньем когтей по деревянному полу. Откуда взялся посторонний звук, женщина уже не думала: сил не осталось совершенно, да и она почувствовала, как пошёл ребёнок, и, поднатужившись, разрешилась наконец от бремени.
Младенец молчал. Баба, кряхтя и морщась, села и обтёрла ребёнка сухой тряпицей, загодя приготовленной, очистив чуть кривоватый рот от околоплодных вод зеленоватого цвета: видно, ребёночек подзадержался внутри, давно пора было избавляться от тягости. Младенец хлопал неестественно большими глазёнками и молчал. Новоявленная мамаша чуть потрясла его, думая, что что-то застряло в глотке, но он так и не пискнул.
Перевернув его на живот, женщина слегка похлопала по худой спинке, отмечая слишком остро торчащие позвонки, которые миниатюрной горной
И тут женщина почувствовала, как её руки осторожно касается что-то влажное. Она наклонилась и увидела, как язык младенчика — р-раздвоенный?! — слизывает родовую кровь с её ладони. Судорожно вытерев размазанное пятно об грязный подол, баба перевернула ребёнка.
— Нельзя так! — и она в шутку хлопнула того по узким губам с ярко выраженным синюшным треугольником вокруг них.
Младенчик прищурил доселе выпученные глазёнки и улыбнулся, ощерив рот острыми, как портновские иглы, зубами. А потом, примерившись, бросился гадиной-змеёй, впился в руку своей матери, вгрызаясь в тёплую плоть и присасываясь, словно пиявка, и урча при этом, как голодный дворовый котяра.
Женщина закричала.
И тут же проснулась, спросонья свалившись с лавки. Она лежала на стылом полу, вперив глаза навыкате в низкий белёный потолок. Вьюга за окном утихла. По ощущениям на дворе зачинал рассвет: то тут, то там слышалось надрывное пение петуха и сонное мычание коров. Баба отёрла потный лоб, глубоко вдыхая холодный воздух: хозяин так и не вернулся, печь прогорела ещё ввечеру, а ей топить было недосуг. Мандраж ото сна немного спал, и роженица несколько нервно разорвала запёкшиеся губы в кривой улыбке: чего только не помстится в горячечном родовом бреду!
За окном было слышно, как потрескивали промёрзшие до сердцевины деревья. Баба, охая от схватившей руку судороги — отлежала, коровишна! — перевернулась сначала набок, а затем медленно встала на четвереньки, мотая головой, словно цепной пёс, и рассыпая немытые волосы по полуобнажённым плечам.
Мешающего и торчащего как мешок с картошкой пуза не было. Баба схватилась за похудевший живот. А где младенчик?! Почему молчит так долго? Судорога стрельнула особо остро, и женщина вскрикнула: надо пощипать сзади колена, тогда пройдёт. На тыльной стороне руки, опоясывая основание большого пальца, алели маленькие ранки в форме полукруга — с одной и с другой стороны, словно... укусил кто?
Баба внимательно вглядывалась подслеповатыми глазами, щурясь, чтобы рассмотреть получше, как её отвлёк лёгкий перестук коготков по деревянному, выщербленному полу: будто бы крыса перебегала из угла в угол с куском вчерашнего сала в острых зубах.
Роженица отвлеклась от разглядывания, отводя взгляд в сторону доносившегося звука. Из-под остывшей печи к ней полз младенчик, щеря безобразный рот в острозубой улыбке. Застывшая красная корочка вокруг узких губ потрескалась и отошла тонкими пластинками. Огромные глаза навыкате чернели адовой пропастью.
Женщина закричала.