Офелия

Семироль Анна

«Йонас в порядке, - твердил он про себя. – Он в порядке, он живой, ему ничего не угрожает. Ничего не могло случиться»

– Почему «были»? – сухо спросила Оливия Палмер. – Что произошло? Кто дал вам право разбрасываться такими словами при ребёнке?

– Он пропал, - произнесла Конни, буровя миссис Палмер тяжёлым взглядом. – Констебль Хоран уже сказал вам.

Хозяйка дома, стоящая у ворот, отступила на шаг назад, сделала приглашающий жест:

– Давайте пройдём в гостиную. Я налью вам чаю.

–

Я бы предпочла не тратить время на чай, - ответила тётка Йонаса.

Питер смотрел на неё, и ему хотелось орать: «Это вы во всём виноваты! Вы его ненавидите! Он уже давно хотел уйти!», но страх и разгорающееся чувство собственной вины приказывали мальчишке молчать. Полисмен склонился к лицу Питера и ещё раз спросил:

– Ты же его друг, так?

От него пахло табаком. И нечищеными зубами. В молодом человеке и то, и другое было одинаково противно. Питер сглотнул, отстранился.

– Мы друзья, - ответил он и добавил: - Но я ничего не знаю.

– Йонас подрабатывал у нас садовником, - вмешалась мама. – Последний раз приходил помочь мне больше недели назад. Больше я его не видела.

Питер не знал, что сказать. Ему хотелось только спрашивать, требовать, трясти взрослых за руки, выбивая те ответы, которые успокоят, убедят его в том, что всё хорошо. Что ничего не случилось.

– Питер, пожалуйста, - тётка Йонаса каждое слово произносила настолько чётко и вежливо, будто не двенадцатилетний мальчишка перед ней стоял, а как минимум Его Величество Георг Восьмой. – Скажи, когда ты видел его последний раз?

Отвечать не хотелось. Питер слишком хорошо помнил, как уходил в тот день с ручья. Бежал, стиснув зубы, толкая перед собой тяжёлый велосипед. И ругал последними словами двух дураков, которые не достойны были называться друзьями. И когда обернулся – единственный раз! – увидел, что Йонас стоит на тропинке и смотрит ему вслед.

От стыда горели уши. Как он мог так обойтись с друзьями, как?

– Питер, ты очень нам поможешь, если ответишь на простые вопросы, - снова обратился к нему полицейский.

– В субботу, - еле выдавил мальчишка; язык во рту был как деревянный, слова рождались с трудом. – На ручье.

– На каком ручье? – констебль Хоран достал из кармана блокнот и карандаш. – Расскажи, пожалуйста, во сколько это было?

Питер оглянулся на маму, безмолвно прося защиты, а потом подумал: «А чем она может мне помочь? От чего защитить? Я обидел своих друзей, я сам виноват. И Йонас пропал… Мама не поможет».

– Ручей в полутора милях отсюда. Туда, к востоку, - он махнул рукой, указывая направление. – Мы там рыбачим иногда.

– Во сколько вы были там в субботу?

Кончик карандаша с готовностью застыл над раскрытым блокнотом. Как хищник, который выследил добычу, и готов кинуться.

– После обеда, - ответил Питер. – И часов до шести.

Я первый оттуда ушёл.

– Констебль Хоран, - вмешалась тётка, тронув полисмена за рукав. – Он был дома после этого. Пропал утром.

Мама положила ладони Питеру на плечи: я с тобой, не волнуйся, я на твоей стороне. Стало чуть легче. Самую малость. Порывом ветра мальчишке растрепало волосы, холод проник под футболку.

– Опять дождь нагонит, - вздохнул полицейский, поправляя форменный шлем. – Питер, Йонас не говорил тебе, собирается ли он куда-то идти или ехать?

– Нет.

Он хотел сказать, что Йон мечтал удрать от тётки, но не стал. Питер верил в то, что Йонас бы не сбежал, не бросил его одного. Хотя… после того, что Питер ему наговорил, он мог. Наверное, мог.

– Ещё вопрос: Йонаса никто не обижал? У него были враги? Может, что-то случилось, из-за чего…

– Случилось, - сказал кто-то чужой губами Питера. – Я обидел его. Мы поссорились. Это было в субботу, и с тех пор я его не видел.

Констебль кивнул, карандаш зашуршал по бумаге. Звук был противный: будто остро заточенный грифель цеплялся за бумажные волоконца, прорываясь через них. Питер отвёл взгляд в сторону, уставился на начищенные ботинки полисмена.

– Его несколько раз били деревенские ребята, - мрачно произнесла Конни Беррингтон. – Но это были обычные мальчишеские драки. Мой племянник лишь наполовину англичанин, родился в Германии. Это создаёт определённые проблемы в общении.

– Да вы сами его постоянно травите за то, что он немец! – вырвалось у мальчишки. – Вы его отца ненавидели, сестру свою ненавидели, а когда их не стало, вы начали всё выливать на Йона! Он из-за вас ушёл!

Мамины ладони надавили на плечи: тихо, не надо, Питер, не лезь в это. Конни Беррингтон побледнела, поморщилась.

– Это ложь! – заявила она. – Мы с Йонасом отлично ладили. Да, я бывала строга с ним, но того, о чём говорит этот мальчик, не было!

Полисмен помрачнел, кивнул, что-то записал в блокнот и обратился уже к матери Питера:

– Миссис Палмер, Йонас у вас подрабатывал, верно?

– Да, констебль. Он прекрасно ухаживал за нашим садом.

– Хорошо. Он ещё где-нибудь работал?

– Нет. Только у нас.

Питер вспомнил, как Йонас рассказывал ему, что собирается подрабатывать на каникулах в автомастерской у хромого Стива. Сердце замерло, потом помчалось галопом: он может быть там! Надо скорее ехать в Дувр, проверить! Мальчишка с трудом удерживался, чтобы не вывернуться из маминых рук, не домчаться до сарая, где стоит велосипед, и…

– Питер, ты что-то ещё хотел сказать? – окликнул его полицейский.

– Что будет, когда Йонаса найдут?

Констебль Хоран задумчиво поскрёб подбородок. Питер смотрел ему в глаза, требуя честного ответа.