Огненные времена
Шрифт:
– Тогда научите меня этой магии, – попросила я, но он печально покачал головой.
– Если бы я мог это сделать и спасти мир! Но господин и госпожа сами должны найти и научить друг Друга…
Едва он произнес это, как меня охватило наслаждение от одной мысли о том, что когда-нибудь я все же соединюсь с моим господином, и некоторое время я не могла думать ни о чем, кроме этого, но потом услышала слова Жакоба:
– Только тогда их магия достигнет высшей точки и вершины могущества. И она должна будет достичь этого, чтобы сразиться с врагами расы и всего человечества.
С мрачным видом Жакоб
Я заглянула внутрь и увидела лица других людей – и опять это были дворянин с мечом, священник и другие, но все – иные, не те, кого я видела среди света. Это были враги. И все же они странным образом напоминали тех, кого я видела раньше.
– Эти люди тоже принадлежат к расе! – воскликнула я в изумлении.
– Да, – ответил Жакоб очень спокойным, даже задумчивым тоном.
У меня же так тряслись колени, что мне потребовалось большое усилие, чтобы не рухнуть. Жакоб повернулся и посмотрел на меня с состраданием.
– Но почему? – спросила я, и он быстро ответил:
– Они боятся сами себя. Трагедия, моя госпожа, заключается в том, что большинство из них пытается творить добро. Но даже такая мощная сила, как любовь, может привести к злу, если ее коснется тень страха.
Он снова заглянул в ужасную пустоту. Его сочувствие придало мне сил, и я тоже стала смотреть в эту бездну, на череду проходящих передо мной лиц, и думала о том, что никогда прежде не видела ничего более скорбного.
А потом пустота…
Прости меня, брат Мишель, мне трудно говорить. Я сейчас…
Нет, нет, все в порядке. Я не буду плакать. Я не буду плакать.
Потом сфера опустела, но по-прежнему вращалась передо мной, зловещая, чего-то ждущая. И тогда еще более жуткий страх обуял меня, ибо я услышала, как Жакоб сказал:
– А это наш самый могущественный враг.
И внутри пустоты сформировалось тело мужчины – постепенно, неотчетливо, словно выступая из медленно рассеивающегося покрывала тумана. Черты лица проявились в последнюю очередь, и когда они проявились, меня охватил такой ужас, что я закричала:
– Нет! Нет! Я не могу смотреть! Не могу! – и упала на колени, и закрыла глаза руками…
Жакоб присел рядом со мной и прошептал мне в ухо:
– Вы должны, госпожа. Вы должны. Иначе мы все погибли…
И все же я не могла этого вынести. Для одной ночи кошмаров было предостаточно. Крепко прижимая ладони к глазам, я лежала, поджав под себя колени, на сырой, покрытой листьями земле. Меня колотила дрожь. Не знаю, как долго оставалась я в таком положении, но когда я наконец открыла глаза, ни Жакоба, ни пустой сферы уже не было.
И небо тоже изменилось. Глубокая ночная тьма сменилась предрассветными сумерками, и звезды стали постепенно блекнуть. Они больше не лучились невероятно прекрасным светом, хотя по-прежнему были ярче обычных, да и в лесу больше не было светло, как днем.
С удивлением я обнаружила, что ночь прошла и, значит, матушка скоро проснется. Побежав назад в пещеру, я увидела,
Мама все еще похрапывала в постели, а рядом с ней похрапывала Нони, которая словно и не была этой ночью в лесу. Я разделась и, скользнув в постель, легла рядом с ними, пытаясь успокоить дыхание.
Уже через час Нони встала, и все это время я не могла заснуть. И хотя Жакоб исчез, он словно поселился в моем сознании, и один за другим я получила ответы на все вопросы, мучившие меня со времен моего первого видения. Я вспомнила, как в последний день своей жизни он стоял у дверей нашего дома и как он сказал: «Каркассон – безопасное место».
«Господин! – вскричала тогда моя бабушка. – Но ведь в Каркассоне все либо умерли, либо умирают!»
И я поняла, лежа без сна в предрассветных сумерках, что он говорил тогда не о чуме. Он говорил о безопасности от гораздо большего зла, с которым теперь все мы столкнулись, – от костров, изобретенных нашими врагами для того, чтобы нас уничтожить.
Так что чем скорее я поспешу в Каркассон, тем скорее осуществится мое предназначение.
Мое предназначение… Нони была права. Оно ждало меня не здесь, в нашем маленьком деревенском кругу, а в другом месте. И помогать мне будут те люди, которых я видела в сверкающем шаре света. А самое главное, судьба моя связана не с Жюстеном, а с тем единственным, чье лицо мне не забыть никогда. И я должна уйти отсюда и найти его, ибо только тогда мы сможем спасти расу и разрушить величайшее зло.
Я не могла дождаться минуты, когда смогу рассказать Нони о том, что со мной произошло. И в то же время на сердце у меня лежала печаль. Как мне было сказать ей, что я должна буду оставить их с матушкой до конца ее дней и лишить ее права принять у меня роды и помочь своим правнукам появиться на свет?
Но когда Нони наконец встала, мы не сказали друг другу ни слова и молча взялись за повседневные домашние дела. Помимо всего прочего, скоро должна была проснуться матушка, и было бы довольно глупо и опасно обсуждать прошедшую ночь при ней, особенно если обсудить нужно было так много. Мы еще раньше объявили, что этим утром пойдем собирать последние летние ягоды в поместье сеньора, где осталось так мало людей, что они не могли переработать весь урожай, и потому сады были открыты для крестьян. Мы знали, что матушка, скорбящая по отцу, как всегда, останется дома. Поэтому мы с Нони были уверены, что у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить все то, что произошло в ночь моего посвящения.
Но матушка проснулась в крайне возбужденном состоянии и сказала, что ей очень плохо. Когда же мы с Нони, взяв корзинки, собрались идти по ягоды, она с неожиданной силой схватила меня за плечо и простонала:
– Останься со мной, Мари-Сибилль! Меня одолевает какая-то страшная болезнь. Я чувствую это! Мне понадобится твоя помощь. И вообще мне будет легче, если ты будешь рядом.
Я не знала, что делать, и вопросительно посмотрела на Нони. Для меня как послушной дочери было немыслимо ослушаться матери. Но я надеялась, что бабушка скажет что-нибудь, чтобы успокоить маму, например, что мы вернемся очень быстро.