Огненный лис
Шрифт:
— Прицепили, — сказал кто-то внизу.
— Слышь, Славка? — Окликнул сосед Виктора.
— Чего? — отозвался тот же голос.
— Вали ко мне. Места много, и пассажимр прикольный… А главное — у него жрать ни хрена нету. Не дадим пропасть человеку?
Через мгновение между полками просунулась рябая морда, о таких говорят в народе: шилом бритый.
— Знакомьтесь, — предложил сосед. — Это Славка Шипов, кореш мой. И, как говорят обычно в детективах, он же — Дядя.
— Очень приятно, — протянул Виктор руку.
— Ну,
— Будем знакомы… Рогов Виктор.
— Циркач! — Напомнил о недавнем происшествии сосед.
Локомотив загудел — протяжно и тоскливо.
— Ну, вот… — прокомментировал Дядя. — Сейчас — ту-ту, и через пару дней: здравствуй, тюрьма!
— Скорее бы, — Росляков откинулся на спину и сверля взглядом грязный потолок крикнул, обращаясь ко всем сразу обитателям вагона:
— А что, братва? Слабо «столыпин» раскачать?
… Благовещенский следственный изолятор построили то ли в конце прошлого столетия, то ли в начале нынешнего. Говорят, принимали в его строительстве участие китайцы — а эта нация, как известно, возводить капитальные строения умеет. Вспомнить хотя бы Великую Стену…
Здание в Благовещенске, разумеется, Великой Китайской Стене по грандиозности замысла и исполнения несколько уступало, но вот с пресловутыми Питерскими «Крестами» могло поспорить легко.
Мрачные сырые подвалы… Несколько этажей вглубь земли, сложенных из грубоотесанного природного камня. Сквозь шероховатые, местами покрытые зеленовато-бурой плесенью стены непрестанно сочится грунтовая вода. Ее то и дело откачивают заключенные из обслуги, но пол в камерах все равно никогда не бывает сухим.
Впрочем, справедливости ради стоит отметить — зэков здесь давно уже не содержат. Подвалы в основном используются в качестве неких «отстойников», куда ненадолго размещаются вновь прибывшие, прежде чем их рассортируют и расселят по камерам верхних этажей.
Тут же проводится тщательный шмон…
Номер «четыре-четыре». Все очень просто, как в гостинице: первая цифра обозначает этаж, вторая — порядковый номер камеры на этаже.
Внутри два ряда двухярусных металлических коек-«шконок», длинный деревянный стол, такие же лавки. В углу — «параша» и черный от ржавчины умывальник.
Тюрьма — она тюрьма и есть.
Кстати, почти в каждой камере имеется окно. Оно, правда, наглухо закрыто решеткой, и редкий лучик попадает внутрь сквозь хитрое переплетение зазубренного металла, но с мая по октябрь заключенных это даже радует.
В этот период сильна солнечная активность в Амурской области, небо ясное — ни облачка. Налетит порой ураган, раздует, развеет… и вновь затишье.
Жарко, душно. Стены перегреваются, кровля раскалена чуть ли не до бела. А в камерах народу, что сельдей в бочке — не продохнешь. Если ещё и солнышко внутрь, сварились бы заживо.
Теперь, слава Богу, осень. Ночи прохладнее, полегчало немного.
Рогов
По случайности, вместе с ним мариновались новые кореша — Васька Росляков и Шипов по прозвищу Дядя.
— Ну? Что у нас на обед сегодня?
В окошке «раздачи» возникла привычная и даже успевшая надоесть рожа заключенного-«баландера». Хмуро глянув на Рослякова, он плеснул в миску горячего варева:
— Плов. Из семи х. в!
Приятель Рогова хотел было что-то ответить, но сдержался. Принюхавшись, он довольно мирно посоветовал:
— Ты не остри… Глянь лучше! Вроде, кольцо в миску попалось. Никак, серебряное?
«Баландер» подвоха не уловил:
— Где? Что ещё за кольцо такое? — Заглянул он сквозь окошко внутрь камеры.
И в тот же момент Росляков с видимым удовольствием выплеснул горячую баланду ему в физиономию.
Оглушительный вопль, раздавшийся из коридора, по силе и громкости не уступал реву сверхзвукового истребителя.
Внутри камеры тоже возникло некоторое оживление. Кто-то хвалил и подбадривал дерзкого зэка, кто-то, напротив, роптал, что теперь из-за Васькиной выходки стоит ждать в гости «дубаков», которые отметелят тут всех без разбору.
Однако, это был именно тот исключительно редкий случай, когда мрачные прогнозы не оправдались. Скорой расправы не последовало.
Администрация приняла другое решение.
… Ранним утром дверь с номером «четыре-четыре» со скрежетом распахнулась и внутрь ступил худощавый, жилистый зэк лет тридцати.
Глянув на вновь прибывшего, обитатели камеры разом стихли: чем-то опасным и не знакомым пока повеяло от него, некое предупреждение и даже угроза угадывались в каждом движении, жесте.
Казалось, вместе с этим человеком в камеру вторгся неписаный, но прочный уклад лагерной жизни.
— Здорово были! — Зэк изобразил улыбку краями губ, но взгляд его при этом остался колючим и холодным:
— Ну, кто у вас здесь «смотрящий»?
— Да, в общем… Нету! — Послышалось со шконок.
— А что ж так?
— Не обьявляли еще, — ответил за всех вышедший вперед Росляков. «Малявы» засылали по хатам, но тюрьма молчит. Везде первоходчики, сами ни хрена не знают. А авторитетов нет.
— Да-а, — нарочито вздохнул зэк. — Это верно…
Он прошел по камере и уселся за стол:
— Времечко тяжелое сейчас. Ментовской беспредел!
Обитатели «четыре-четыре» сгрудились вокруг. Убедившись, что его внимательно слушают, незнакомец продолжил:
— Тахтамыгденской зоне менты хребет взломали… Слышали, нет?
— Нет, — опять за всех ответил Васька.
— Бунт был. Мужики «опущеных» били. Те оборзели совсем, за общие столы жрать полезли. Братва возмутилась… Хозяин в зону войска загнал, всех поломали. Теперь «красная» зона в Тахтамыгде.