Огненный плен
Шрифт:
— Капитан? — позвал я, проверяя его реакцию.
Вместо ответа он, глядя куда-то вдаль, подошел к ефрейтору, опустил ствол автомата и нажал на спуск. Несколько пуль расшевелили уже мертвого Птенца.
— Какой привычный жест, — похвалил я, вместо того чтобы поблагодарить.
— Медленно, доктор, медленно, — проговорил Мазурин, едва шевеля языком, — медленно соображаешь… Нам нужно торопиться…
Сказал — и тут же упал точно так же, как Птенец, я едва успел подхватить его, чтобы он не разбил себе голову.
Он прав. Пора отсюда
— Мазурин, вы можете идти? — задал я совершенно неуместный вопрос.
— Да, — неожиданно ответил он. — Только послушай меня внимательно, доктор…
Я усадил его под березу, перед тем как собрать боеприпасы, и теперь он был похож на не добравшегося до дома пропойцу: ноги — раскиданы в стороны, руки — вдоль туловища, голова опущена, подбородок упирается в грудь.
— Когда поймешь, что не можешь меня тащить, уходи один. И выйди из окружения, понял? — Он покачал головой — и стал еще больше похож на пьяного. — Ты сумеешь, я видел… Рано или поздно тебя найдет человек, который спросит, кто тот второй, что был с тобой в кабинете в момент убийства Кирова… Это будет человек из НКВД… И наступят не лучшие для тебя времена… Поэтому лучше скажи здесь и сейчас… где хуже уже и быть не может… скажи — кто?…
Ни слова не говоря, я подсел под Мазурина, завалил его на себя и, бренча двумя автоматами, висевшими на другом плече, пошел в лес. В кармане моем размялись почти до пюре пять картофелин. Ими-то мы и поужинаем. Но только не здесь.
Через час похода я выбился из сил. Мазурин спал. Я разделил пюре пополам и съел. А потом с удовольствием закурил «Беломорканал». Голова закружилась.
«Будет неплохо, если я посплю», — решил я, докурив и почти услышав гул в ногах и почувствовав боль в пояснице.
И уснул.
Вряд ли это можно было назвать сном. То и дело я открывал глаза и сквозь мутный, как стакан алкоголика, рассвет рассматривал окрестности. И всякий раз мне мерещились тени, пробирающиеся к нам сквозь деревья. Однажды одна такая тень присела ко мне.
«Будут искать тебя, Саша… — втягивая сигаретный дым, который превращал красивый мелодичный говорок в солидный гул, произнесла тень. — Хирурга из больницы НКВД в Москве знают все, а еврея с улицы Чугунной никто не знает, кроме его мамы, дай бог ей здоровья. Но второй нужен будет непременно… Чтобы пришить. Но его не пришьют, пока первый не назовет его имя. — Еще одна затяжка и просьба, почти мольба: — Даже оставаясь один в комнате, даже если веришь тому, кто в нее вошел, рассказывай историю так, как понадобилось чекистам сразу. Даже если думать об этом будешь — думай так, как хотели чекисты. И запомни: ты жив, пока не назовешь мое имя».
Я открыл глаза.
Привстал и осмотрелся. Болела каждая клетка тела. Нас окружал полумрак, в литературе такое неопределенное состояние называют «между волком и собакой».
Между
Мазурин был в забытьи, но дыхание его было ровно. Положив ладонь на его лоб, я почувствовал холодную испарину. Холодная — пусть. Главное, чтобы не жар. Воспалительный процесс свяжет нас, и двигаться тогда можно будет только ночью.
Я смотрел на него, курил в кулак и дрожал от холода.
Зачем вы приехали на фронт, ребята? Что вам не сиделось на Лубянке? Ловили бы мародеров, тушили бы «зажигалки», раскрывали коварные предательские планы советских военачальников. Нет, примчались. В самое пекло… Словно от военврача Касардина зависел исход этой войны. Словно назови он Яшку, и с именем этим полетит самолет в Берлин, имя это предъявят Гитлеру, и тот, качнув головой, скажет: «Да, напрасно мы вторглись в СССР. Когда там такие люди живут, нечего нам там делать».
Я еще раз провернул в голове ситуацию. Я и Яшка стали свидетелями смерти Кирова. Настоящей смерти Кирова, мы видели, как и при каких обстоятельствах он был убит на самом деле. Из тех, кто не допущен к тайне событий в Смольном первого декабря тридцать четвертого, только я и Яшка. И двое чекистов приезжают на фронт из Москвы, чтобы у одного из них, меня — выбить имя второго. Им нужны оба.
Если бы они имели приказ убрать свидетеля — я был бы уже мертв. Но им, видимо, поставлена задача разыскать обоих. Я найден. Остался Яшка. Круг свидетелей замкнется, если я его назову. Зачем кому-то замыкать этот круг?
Кому-то…
Я призадумался и затянулся. Вокруг пахло травой, сюда еще не добрались копоть и масляный угар танков. Свежий, чуть похолодевший августовский украинский лес… Кому нужно?
ЧК? Вот уж самое время искать врагов народа и выполнять план по «быкам»! Что-то не так здесь…
Я вмял окурок папиросы в землю, придавил ботинком. Растер. Мелькнула мысль, что было бы неплохо сейчас разбудить Мазурина. И маленько попытать. Чтобы приоткрыл тайну своего появления на передовой. Но я вспомнил, как его уже пытали. Причем на моих глазах. И этот негодяй спасал мою жизнь до последнего, чтобы спасти дело.
— Мазурин!
Разлепив веки, он сморщился от боли, потрогал засохшую, почерневшую повязку и в три приема сел.
Взгляд у него был такой растерянный, что я решил, не хочет ли он спросить, где его кофе.
Есть было нечего. С убитого Птенца я снял фляжку с водой — предмет, очень похожий на укороченный тубус инженера. Сейчас она была почти пуста. Облизав губы, я свинтил крышку и протянул фляжку Мазурину:
— Пей!
— Сначала — ты.
Я прикоснулся губами к воде. Мне нельзя пить эту воду. Без нее Мазурин долго не протянет. Но был вынужден сделать глоток, потому что он не спускал с меня глаз.
Герцог и я
1. Бриджертоны
Любовные романы:
исторические любовные романы
рейтинг книги
Возлюби болезнь свою
Научно-образовательная:
психология
рейтинг книги
