Огненный плен

Денисов Вячеслав Юрьевич

Мазурин наклонился, поднял с земли сук и медленно пошел меж деревьев.

«Смотреть на это невозможно! Когда мы дойдем до ближайшего села, нам будет под пятьдесят!» — с отчаянием пронеслось в моей голове.

— Еще раз заговоришь со мной в таком тоне, вышибу все зубы, понял?

На мое приближение Мазурин отреагировал совершенно спокойно. Так кивают люди, дожидающиеся момента, когда ты решишь отвернуться.

— С-сукин сын… — Обойдя его, я подсел и завалил на плечо.

Идти долго я так не смогу, но зато мы уходим на восток

все дальше и дальше.

— Я недавно по привычке смотрел на свою руку… чтобы узнать время, и вспомнил, что часы мои… вместе с документами остались у твоего начальника. Что с ним? Где он?…

— Он погиб… — раздалось за моей спиной. Мазурину сейчас не просто тяжело, ему больно — раненую руку ему некуда пристроить, она висит вдоль моей спины и, я знаю, наливается кровью. Кровь приливает к ране — это боль.

— Заведи руку за спину и положи себе на поясницу… — приказал я. — Она не должна висеть… Расскажи, как погиб Шумов.

Я уже различил меж веток рощи тусклый, едва видимый огонек. Два чувства боролись во мне: «мы дошли» и — «это немцы». Но, даже просчитывая вариант с последним, я отчего-то радовался. Мы куда-то дошли, и это уже важно. Мазурин огня не видит, и не надо. Как только это случится, он мгновенно почувствует усталость, боль, голод, жажду… Все, что может почувствовать на его месте человек. А мне нужны его силы. Сейчас организм чекиста работает на износ, он мобилизован.

— Ты оглох? Как умер Шумов?

— Как только я вышел из подвала, — донеслось до меня, — я бегом направился к грузовику с бочкой топлива. Водитель «эмки» был уже там, Шумов ушел в штаб отмечать командировочные предписания… Когда машина была заправлена, Шумов велел подъехать к самому крыльцу штаба и сказал мне: «Веди его сюда…» Открыл дверцу и вышел, на ходу вынимая папиросы из кармана… Я как сейчас помню — он положил коробку на левую ладонь, открыл, вынул папиросу, закрыл коробку и три раза стукнул мундштуком…

* * *

— Веди его сюда! — приказал Шумов, выскочил из «эмки» и выхватил из кармана папиросы. — Что ты смотришь? — прикрикнул он на Мазурина, наблюдающего за тем, как тот открывает коробку. — Еще полчаса, и нам отсюда не вырваться!

Взяв папиросу, он стукнул ею по коробке, выбивая застрявший в мундштуке табак…

Взрыв страшной силы поднял в воздух «эмку», и Мазурин, которого ударила в грудь невидимая сила, спиной вперед полетел от крыльца. Все то время, что он летел, почти не касаясь земли ногами, его не покидала мысль о том, что сзади за ремень ему закинули крюк с растянутым до отказа резиновым бинтом. Он летел от крыльца и видел, как переворачивается в воздухе Шумов, как взлетает над ним рассеченный наплечный ремень портупеи и как веером разлетаются над майором, словно верша пик циркового номера, папиросы…

Упав на землю и перевернувшись, вспахав сапогами клумбу с цветами, Мазурин сидел и, дико осматриваясь, пытался сообразить, что происходит. Увиденное его потрясло. Он впервые

оказался на войне, и все, что он видел до этого, — взрывы, выстрелы — никоим образом не касалось его самого. Он ехал в машине с Шумовым и словно был вне происходящего. Он знал: вот сейчас они доберутся до места, арестуют Касардина, врага народа, и поедут обратно. Воевать Мазурин не рассчитывал. Врага хватает и в тылу.

И сейчас, когда он видел, как Шумов, шатаясь из стороны в сторону, держится за голову и меж пальцев его течет кровь, впал в ступор. Развороченная «эмка» штаба армии горела. Внутри нее бился в агонии водитель, но помочь ему было нельзя. Заполненный до горловины бак с бензином вспыхнул в одно мгновение после угодившего раскаленного осколка, и взрывом покорежило двери. Стекла вылетели, но ноги водителя оказались зажаты рулем. И, дико крича, — этот крик был единственным звуком в тот момент, когда Мазурин сидел на земле, — сержант держался за руль и пытался вырвать ногу из рулевой колонки. Безумие предчувствия смерти…

Очень скоро он замолк — огонь охватил пропитанную топливом одежду, и Мазурин видел, как лопается кожа уже мертвого шофера…

— Володя! — кричал капитан, обращаясь к начальнику. — Володя!..

Тот обернулся и уставился на капитана изумленным взглядом.

И только сейчас Мазурин понял, что территория штаба и прилегающие к нему окрестности подверглись артобстрелу. Взрывы один за другим стелились неподалеку, перепахивая дома и поднимая в воздух ограды, калитки, ворота… Треск деревьев, хруст кирпичей — все звуки смешались в один монотонный грохот.

И вдруг все стихло. Они как стояли на одном месте, так и остались. И вокруг — ни души. А потом словно прорвало плотину…

Из школы, выскакивая из окон и сталкиваясь в дверях, стали выбегать люди. Без головных уборов, некоторые даже без ремней и оружия.

— Что происходит, черт побери?! — зарычал, отнимая руки от лица, Шумов. Длинный шрам, рассекший его лицо от глаза до подбородка, сочился кровью.

— Немцы! — на бегу прокричал, хватая воздух ртом, какой-то лейтенант. — Немцы перешли через мост, линия обороны смята, товарищ майор! Уходим!..

— Черта с два ты угадал! — прохрипел Шумов, выхватывая из кобуры «ТТ» и нетвердым шагом направляясь к крыльцу.

И вдруг остановился как вкопанный.

— Товарищ майор!.. — крикнул ему Мазурин.

— Уходим отсюда, Мазурин…

— Но Касардин!..

И Мазурин, уже почти метнувшийся к крыльцу на подмогу начальнику, увидел совершенно дикую картину. С начала войны он никогда не задумывался над тем, что это может случиться…

По улице Умани, на которой располагался штаб армии, неслись, прыгая на кочках и объезжая дымящиеся воронки, немецкие мотоциклисты. В плексигласовых очках, касках и металлических бляхах поверх шерстяных кителей, они были похожи на мистических чудовищ. Что-то просвистело над головой Мазурина — словно пролетела стая стрижей.