Огненный плен
Шрифт:
Подняв руку с пистолетом к лицу, он вытер пот.
Другое дело.
А теперь нужно чуть-чуть пробежаться, товарищ чекист…
Появившиеся поверх кукурузы верхушки деревьев показались мне оазисом в пустыне. Но высота стеблей была такова, что уже через несколько секунд после того, как я увидел березы, мы вырвались из кукурузного плена.
Мазурин зацепился ногой за
Вскинув руку, я расстрелял весь запас патронов в магазине.
— Откуда они взялись?!
Двое немцев лежали у первых же берез. Они даже не успели найти руками оружие. Получив три пули в упор, один из них, светловолосый мальчуган, упал спиной на березу, да так и сполз, пачкая бересту красным. Можно сказать, погиб он при исполнении воинского долга — сжимая в руках катушку с кабелем. Второй, грузный ефрейтор, никак не хотел умирать. Ему казалось это глупостью. Изрешеченный пулями, он полз в рощу, волоча за собой простреленную в колене ногу. Я не понимаю, отчего он не впал в болевой шок — с ранением колена меньше всего хочется куда-то ползти. Хотя не мы ли с Мазуриным только что пробежали кросс, голодая перед этим пять суток кряду?
— Я всего лишь телефонист… Взвод связи пехотного полка… — гитлеровец бормотал этот бред, предполагая, что это изменит дело, и полз в рощу…
Мазурин доковылял до светловолосого и, кувыркая его тело, снимал с него винтовку и ремень.
Я шел на немца. Вспомнив, что «парабеллум» пуст, отбросил его в сторону и, наклонившись, вытянул из обмоток нож.
— Я выполнял приказ… за всю войну — ни одного выстрела, клянусь Господом!..
— Нам нужно торопиться, доктор, — напомнил Мазурин. Он шуршал какой-то фольгой, рвал какую-то материю, звенел металлом. Если все звуки эти не упорядочивать, а смешать, то в этом шуме можно безошибочно угадать обыск.
— Где еще поблизости находятся немецкие солдаты? — спросил я.
— Вы меня убьете?
— Да.
— Боже правый!.. Я не сделал ничего плохого!.. Меня призвали на войну, но я против нее!.. Я выращивал картофель и жал лен!..
Невероятно, как мил становится солдат вермахта, когда у него прострелено колено.
Добравшись до него, я придавил ефрейтора коленом.
— Где поблизости немецкие солдаты?
— Вы убьете меня?
— Да.
— Я вам скажу, но только оставьте мне жизнь!.. Вон там, — он выбросил вправо руку, — в пятистах метрах, двое из взвода, и там, — он убрал окровавленную руку и махнул влево, — еще двое…
Пока я, как дура сова, смотрел без какой бы то ни было необходимости влево, правой рукой он с лязгом выхватил нож.
Мой вошел ему под кадык, как в масло. Чтобы не стать жертвой агонии, я прижал его руку с ножом другим коленом.
— Не хотел бы я оказаться на вашем операционном столе, Касардин.
Поднявшись, я забрал нож из зашедшейся в треморе ладони немца и спрятал в обмотки. Нож обершутце СС остался в ефрейторе-связисте. Потянуло чем-то вкусным, и я повернул голову. Рядом со
Мои руки дрожали, когда я ее разворачивал. Чувство голода и полный рот слюны торопили меня, я видел перед собой только этот шоколад…
Я с хрустом откусывал от плитки, ловя крошки с ловкостью кошки, жадно жевал и смотрел, как Мазурин выворачивает ранец и карманы ефрейтора. Сочтя находку ценной, он забрасывал ее в солдатский ранец. Минута — столько мы были на поляне. Или — четверть часа. Среднего я не видел. Все пролетело как во сне, и в то же время мне чудилось, что вот-вот распахнется кукурузный занавес и на сцене этого театра появятся эсэсовцы…
— Что это такое?
— Тушеная говядина — быстрее, капитан.
Я поднял винтовку ефрейтора. Освободил труп от ремня с подсумками, и мы двинулись в лес.
— Три банки тушенки, две пачки сигарет, спички и плитка шоколада. Шесть обойм к винтовкам и два ножа — вот то, на что мы в ближайшее время можем рассчитывать, Касардин… — Чекист бежал рядом со мной, мы обегали разные деревья. Повязка с глаза его сбилась, он выглядел свирепым пиратом, бежавшим от командора флота ее величества. Или на буйнопомешанного. Разница если и была, то не очевидна.
— Полчаса назад мы имели только ветхие души… — задыхаясь, пробормотал я.
— Касардин, я давно хочу у вас спросить…
— Сейчас самое время.
Роща заканчивалась. Остановившись на опушке и присев, мы осмотрелись. Немцы могли тянуть кабель в каком угодно направлении. Судя по их последним намерениям, они обосновываются здесь надолго, то есть навсегда. Со свойственной им педантичностью они, не успели затихнуть пожары, тут же принялись прокладывать коммуникации — вода, связь… Куда они могут потянуть провод — одним им известно. Поэтому встреча нежданная и ненужная могла случиться в любой момент.
— Кажется, тихо…
Кукурузы больше не было. Меж двумя рощами, которые даже колками не назовешь — настолько велики были массивы, желтела рожь.
Где-то сзади, в тысяче метрах, не более, раздались автоматные очереди. Еще неделю назад я не расслышал бы их в грохоте пушек. Но сейчас Умань и Зеленая Брама жили жизнью тихой, плененной — смиренной, почти неживой. И клекот «шмайссеров» мог означать только одно: немцы нашли-таки фельдфебеля — любителя читать письма с родины рядом с русскими военнопленными — и унтера. И сейчас в бешенстве простреливают пространство. Кукурузное поле для нас — как броня — оно сожрет все пули. Да и километр — слишком большое расстояние для автомата…
— Нас вычислили.
— Не нас, а трупы своих, — поправил я Мазурина. — Вот так у вас в НКВД и случаются промахи. Пойдемте скорей через поле. Здесь метров триста. Если повезет, мы преодолеем их быстрее, чем немцы пробегут километр… Так о чем вы хотели меня спросить? — поинтересовался я, когда от леса до леса было равное расстояние, а стегающие удары колосьев стали раздражать до такой степени, что хотелось раздеться и расчесать все тело.
Мазурин считал более важным достигнуть леса. И уже там поболтать о пустяках…