Огненный волк
Шрифт:
— Это невеста моя, Горлинка, — сказал Брезь, держа девушку за руку. — Она из Надвечного Мира ко мне пришла и останется с нами.
— А как же… это… — Берестень растерянно ткнул в сторону Князя Кабанов и тут же спрятал руку за спину, словно мертвый кабан мог его укусить.
— Они ушли в Надвечный Лес, — сказала Горлинка, и все вздрогнули от первого звука ее голоса, нечеловечески прекрасного. — Отец Стад принял их. Нам осталось только предать огню их тела.
— А они… того… не навредят? — опасливо спросил Берестень. Все остальные из пришедших на поляну отмалчивались за спиной старейшины.
— Нет. — Горлинка успокаивающе покачала головой. — Я пришла, чтобы дать роду Вешничей
Вешничи слушали, не сводя глаз с прекрасной светлой девы, но на лицах их не было радости. Ее слова были сладким сном, слишком прекрасным, чтобы быть правдой. Ведунья и Кабан, их прежние покровители, не самые добрые, но привычные и надежные, были мертвы, будущее страшило уже потому, что было неясно. И каждый из Вешничей, спроси его сейчас, предпочел бы вернуть прежнее. Привычка порою сильнее любых обещаемых благ, и каждому хотелось увидеть все так, как было. Но время как река, оно не поворачивается вспять, и ничто уже не будет так, как было. Прежние беды и прежние радости миновали, на смену им неизбежно придет что-то совсем другое.
— Брезь! Сынок! — Из-за спин мужчин выбралась Вмала. На лице ее так перемешались радость от выздоровления сына и тревога за будущее, что ее легко было принять за безумную. — А где Милава? Она с вами?
Брезь опустил глаза, не находя в себе сил ответить на тревожный взгляд матери. Он уже понял, чем была оплачено возвращение его невесты из Надвечного Мира. В потрясениях этого утра он еще не осознал потери сестры и не почувствовал боли утраты, но не мог сказать об этом матери.
— Милавы больше нет в земном мире, — услышал он ровный и звучный голос Горлинки. — Она ушла в Надвечный Мир. Отец Света принял ее в свой небесный терем.
— Она умерла? — выдохнула Вмала. Лицо ее исказилось, она подняла перед собой руки, словно защищаясь от страшной вести.
— Нет, она не умерла. Она продолжает жить в Надвечном Мире. Она улетела на крыльях берегини. Она стала их девятой сестрой.
— Это ты… — прошептала Вмала, словно ей изменил голос. — Ты! — вдруг закричала она, сжимая кулаки. — Ты ее погубила! Из-за тебя! Будь ты проклята!
Лобан бросился к жене, Брезь — к Горлинке. Дочь Дажьбога чуть выше подняла голову, но не отступила назад ни полшага. Вмала кричала и рвалась из рук мужа, проклиная нежить, отнявшую у нее младшую дочь. Еще вчера она готова была любую цену заплатить судьбе и богам ради спасения сына, но не думала, что ценой этой окажется другое ее дитя.
— Она — нежить! — опомнившись, взревел Бебря, словно разъяренный тур. — От нее нам теперь беды! Погубила нашего Князя и Елову! Мы с ней все пропадем!
Вырвав из рук деда Щуряка суковатую палку, Бебря кинулся на Горлинку. Брезь метнулся между ней и дядькой, норовя отбить удар, но Горлинка вдруг вскинула руки ладонями вперед. В ее движении было столько силы, что и настоящий тур остановился бы. Бебря замер, замерли все на поляне, даже Вмала перестала кричать.
А сухая палка, вознесенная над головой Бебри, старая, без коры, с обтертым о землю нижним концом, вдруг прямо на глазах у всех выпустила зеленые росточки. Словно тоненькие зеленые змейки, свежие веточки оплели сухой, до блеска отполированный ствол, распустились листья, мгновенно налились беловатые кругляшки орехов, скорлупа их потемнела — на глазах у всех сухая ореховая палка превратилась в живую ветку орешника, покрытую спелыми орехами,
Горлинка опустила руки. Бебря медленно опустил ожившую палку, словно она стала вдруг тяжела для рук первого здоровяка во всем роду, ткнул ее в мох и разжал ладонь. Палка не упала, а осталась стоять, мгновенно пустив корни. Из основания ее быстро вытянулись гибкие сильные побеги, и вот уже перед крыльцом избушки стоял молодой ореховый куст.
Вешничи молчали, не сводя с куста глаз, как будто на нем были не простые орехи, а золотые яблоки. Никто больше не проклинал Горлинку, люди застыли в почтительном и трепетном молчании. Дочь Дажьбога показала, что наделена великой силой и что сила ее благодетельна. Она могла бы живого Бебрю сделать мертвым, но она сделала мертвую палку живой. И все же люди не могли признать ее своей. Дочери Надвечного Мира было не место в их кругу.
— Вот что… оно… вот как… — в растерянности бормотал Берестень, держась за бороду. — Вот что! — наконец решил он и поднял глаза на Брезя и Горлинку. Все же смотреть на дочь Дажьбога ему было боязно, и он обращался к Брезю. — Это — оно да! Только вот что. Не знаем мы, к добру ли невеста твоя, к худу ли. Судьбу пытать не хотим и в займище вас не пустим. Живите здесь покуда, а там поглядим.
Не решаясь подать голос, все Вешничи закивали головами. Если в этой девушке дух нечист — ее нельзя пускать в человеческое жилье. Если духи убитых Сильного Зверя и Еловы будут искать убийц — пусть найдут их здесь и не трогают рода. Если новые Сильные Звери придут за жертвой — пусть возьмут ее здесь. Род должен быть вне опасности. Так гласят законы предков, позволившие человеческим родам выжить в беспощадной борьбе с Лесом.
— Будь по-вашему, — сказал Брезь. — Только Оборотневу Смерть я вам не отдам.
— И не возьмем! — Берестень замахал руками, словно ему предлагали ядовитую змею. — Тебе она подчинилась — тебе и владеть.
— Вы увидите, что я не принесу роду зла, — сказала Горлинка. — Ваши беды отступят. Скоро вы увидите, что урожаю на ваших полях позавидует все племя дебричей.
— Как увидим — так милости просим в займище! — ворчливо отозвался Берестень. Он еще косился на ореховый куст, но поуспокоился. — А покуда мы вам не родня!
Провожая глазами удаляющихся вереницей родовичей, Брезь вспомнил о Спорине. Она и ее жених хотели убежать от общей беды и теперь где-то борются с Лесом в одиночку. Он сам встретил свою судьбу с открытыми глазами и тоже остался один. То есть вдвоем с невестой, которая была прекрасна и могущественна, но все же не совсем принадлежала к человеческому роду. Его судьба во многом завидна, но во многом нелегка. Горлинка еще не знала человеческой доброты и сострадания, ей только предстояло научиться им.
Одно Брезь знал твердо — что бы ни случилось, он не покинет ее и не отпустит от себя. Он любил ее, как саму жизнь, и она слишком дорого ему досталась. Один раз он пытался выбрать дорогу полегче, и это научило его не сворачивать с трудной дороги своей судьбы.
На седьмой день после Купалы Огнеяр снова был в знакомых местах. Конечно, он мог бы добраться сюда и быстрее, но семь его спутников с трудом вспоминали искусство ходьбы на двух ногах. Первые два дня после возвращения в человеческий облик Лисогоры не могли даже стоять, у них жестоко болели спины и кружились головы, ноги подгибались под тяжестью тела, которое перед этим целых полгода опиралось на четыре лапы. Огнеяру самому пришлось учить парней и мужиков заново ходить на двух ногах и владеть руками — хотя бы кусок ко рту поднести и откусить, а не рвать прямо на земле, прижимая лапой. А речь! Оборотни не забыли человеческий язык, но говорить могли с большим трудом.