Огни в долине
Шрифт:
Стоя за трибуной, Майский делал доклад.
— Я рад вам сегодня доложить, товарищи, — летел в зал его громкий, четкий голос, — что наши социалистические обязательства, принятые в честь международного праздника трудящихся, перевыполнены…
Взрыв аплодисментов прервал слова директора прииска. Когда аплодисменты утихли, Александр Васильевич продолжал:
— Страна получила от нас сверхплановое золото. Это значит — она стала богаче, богаче стал весь наш народ. Это значит, где-то будет построен новый цех, домна или шахта, а может быть, школа, больница или Дом
Одна из боковых дверей зала внезапно с треском и широко распахнулась. Человек в растрепанной одежде, без фуражки стремительно ворвался в проход между рядами.
— Товарищи! — дико выкрикнул он, останавливаясь и глядя на сцену. — На «Таежной» взрыв! Там людей придавило.
Поднялся переполох, люди поднимались с мест, громко выкрикивая тревожные слова.
Иные устремились к выходу, опрокидывая кресла, толкая друг друга.
— Спокойно, товарищи, спокойно! — произнес Майский, поднимая руку. — Без паники! — и спрыгнул со сцены в зал.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Свечной огарок, вставленный в горлышко пустой бутылки, неверным светом освещал тесное закопченное зимовье и двух человек, сидящих за маленьким скрипучим столом. Через открытую настежь дверь заглядывала тусклая луна, тянуло сырыми запахами леса. На пороге темным силуэтом растянулся Варнак, положив большую голову на передние лапы, не сводя глаз с людей. Торчащие уши собаки еле заметно двигались, ловя лесные шорохи.
Федор Парамонов прислонился спиной к стене, закину в ногу на ногу и скрестив руки на голой волосатой груди. Рубахи на нем не было. Не отрываясь, он смотрел на Сыромолотова.
Старшему конюху было не по себе от этого цепкого взгляда, и он, сам того не замечая, начинал ерзать на жестком чурбане, бесцельно переставляя с места на место пустой стакан.
— Ты мне все-таки вот что объясни, Егор Саввич, — спокойно, но требовательно сказал Федор, — почему на «Золотой розе» и «Комсомольской» мины не сработали?
— Если бы знал, — хмуро отозвался Сыромолотов. — Говорил же, а ты снова да ладом. У Липатова чего-то там заело будто, шнур, что ли, погас. А Трегубов струсил и убежал с прииска.
— Сволочи, — тихо, но злобно резюмировал Парамонов. — Простого дела не могли сделать. Ненадежный народ. Один Ванька Заяц не подкачал, даром, что фамилия такая. Придавило, говоришь, его?
— Насмерть.
— Оно и лучше, пожалуй. Не получилось салюта в честь большевистского праздничка.
— Неладно вышло. Сорвалось. Да и на «Таежной» ущерб невелик. Придавило одного Зайца и трех мужиков ранило. Кровля в одном месте завалилась малость. Может, повторим?
— Сейчас-то? Да ты что, Егор Саввич, смеешься? Сам же говорил, теперь близко к шахтам не подступиться.
— Так-то оно так. Опасно там показываться. Как грохнуло, тем же часом в Златогорск сообщили. Директор, наверно, и позвонил, али еще кто. К утру народу понаехало на машинах. И милиция и эти, как их…
—
— Во, во, они самые, те, кого теперь пуще огня боимся. Ну, допросы да расспросы. А через день Ваньку Зайца хоронили. Как героя. Весь Зареченск на кладбище был.
Федор налил в свой стакан водки и потянулся за стаканом Сыромолотова. Тот прикрыл его рукой.
— Мне довольно, Федор Игнатьевич, захмелею, а еще домой добираться. Утром-то надо на конном быть.
— Как знаешь, — Парамонов поднял стакан, повертел и выпил медленно, как воду. Пожевал хлеб с луком.
— Хотя и плохо, но задание мы выполнили. Главное — резонанс получился правильный.
— Чего? — не понял старший конюх.
— Резонанс, отзвук, значит. Народ всполошили, большевикам праздник испортили. А что не вся шахта завалилась, так это к лучшему, не расчет нам ее совсем обрушивать. Главное, полетит теперь ваш директор, уж это точно.
— Да как тебе сказать, Федор Игнатьич. До сих пор он сидел крепко. В Златогорске имеет большую поддержку. Дружки там у него.
— Дружки? Подожди, Егор Саввич, дай подумать.
Федор встал, прошелся по землянке. Варнак подбежал к нему, виляя хвостом. Хозяин потрепал собаку за уши и послал на место. Сыромолотов повернулся к Парамонову, заслонив собою свечу.
— Скажи, Федор Игнатьич, когда же все-таки, Советам конец?
— Теперь скоро, теперь скоро. Газеты читаешь? Радио слушаешь?
— Какие там газеты, зачем они мне. А радио — это дьявольская утеха для безбожников.
— Напрасно так считаешь. Радио слушать полезно. И газеты читать тоже. Если бы читал, знал бы, что к концу дело идет. Ну год, может, два — и полетят Советы, помяни мое слово.
— Сколько уж раз так-то говорил.
— Потерял, значит, веру? — Федор круто повернулся к старшему конюху, и глаза его сухо блеснули, отразив красноватое пламя свечи. Сыромолотов выдержал взгляд и тоже резко ответил:
— Кабы потерял — не сидел бы сейчас с тобой. Ждать надоело, Федор Игнатьич. Все думаешь: вот скоро, вот скоро. А годы-то идут, идут. Лучшие годы уходят.
Федор вернулся на свое место и снова взял бутылку.
— Налей и мне, — Егор Саввич пододвинул стакан. — Ты пойми меня, Федор, старею я. Внучек вот мой, Васютка, подрастает, к делу его приучать надо. А где оно, дело-то? И как приучать, ежели он в школу ходит. Я ему одно говорю, а там другое долдонят. Приходит он как-то и говорит: дед, зачем ты иконы понавесил? Нет никакого бога, его попы выдумали. А ты говоришь, ждать. Доколе?
— Ну, если терпения нет, иди тогда к большевикам, упади им в ножки, покайся. Простите меня, грешного. Заблуждался я, все думал, недолго ваша власть будет…
— Не смейся, Федор Игнатьич, — Сыромолотов злобно сверкнул глазами из-под нависших бровей. — Не смейся.
— …Каюсь, мол, виноват, — словно не замечая бешенства старшего конюха, продолжал Парамонов. — Хочу теперь вам служить, потому как осознал…
— Не смейся, — почти шепотом, с угрозой повторил Егор Саввич и весь подобрался, как для прыжка. — Не бери греха на душу, Федор Игнатьич.