Огни в долине
Шрифт:
— Это очень интересно, то, что вы предлагаете. Давайте вместе подумаем, как лучше сделать.
И берет лист бумаги, карандаш, и они вместе прикидывают так и этак, планируют расстановку людей по-новому, думают, как лучше использовать механизмы. Порой такому новатору не хватает знаний, Елена советует, что надо почитать, а если есть под рукой нужная книга, дает ее и потом объясняет непонятное. И как бывает светло и радостно, когда новшество приносит добрые плоды.
— Получилось! Ведь получилось! — торжественно и счастливо говорит она автору проекта. — А вы сомневались. Больше уверенности в себе, в своих силах.
Да, работа на шахте, хотя и нелегкая, но интересная. Она приносит
Стряхнув нарезанную капусту в кастрюлю, Елена помешала фарш ложкой, попробовала и взглянула на тесто. Подошло, пора раскатывать. Но прежде чем за него взяться, она тихонько приблизилась к двери и чуть приоткрыла створки. Муж сидел на диване, подложив подушку под левую руку — в ней он держал раскрытую книгу. Свет от настольной лампы под молочным стеклянным абажуром падал на книгу. Рядом прижалась к отцу Катя.
— …Между тем черт крался потихоньку к месяцу и уже протянул было руку схватить его, но вдруг отдернул ее назад, как бы обжегшись, пососал пальцы, заболтал ногою и забежал с другой стороны, и снова отскочил и отдернул руку…
«Что же они такое читают? — спросила себя Елена. — Знакомое что-то… Гоголя? Конечно же, Гоголя «Ночь перед Рождеством». Улыбнулась, тихо прикрыла дверь. Разделывая тесто, Елена опять вернулась к своим размышлениям. Да, все идет хорошо — и на работе, и дома. Но все ли.? Если по-честному признаться себе, то нет, не все. С некоторых пор неясная тревога все чаще беспокоит Елену. Неуловимая перемена появилась в поведении мужа. К ней он по-прежнему относится хорошо, наверное, так же, как и в первые годы их совместной жизни: ласков, внимателен, заботлив. Но она знала его и сразу уловила еле заметную сначала перемену. Он, как и раньше, работал не щадя себя, постоянно что-то искал, придумывал. Прииск разросся, директорский глаз, требовательный, зоркий, хозяйственный, нужен всюду. Помимо производственных дел, он занимался массой других: строил жилье, хлопотал об открытии в Зареченске школы-десятилетки, следил, чтобы в магазинах всегда были нужные старателям товары, интересовался работой клуба, приглашал специалистов, организовывал техническую учебу. Много дел у директора прииска. Но они были и раньше, все эти дела. Директор никогда не жил спокойной жизнью. Когда Виноградов с женой уехали из Зареченска, Александр в шутку, а может, и всерьез говорил, что слишком рано отпустил с прииска геолога, что надо бы разведать новые золотоносные земли. Ему все мало.
Но что же все-таки тревожит ее, Елену? Излишняя нервозность мужа, его особенный, задумчивый вид, невнимание к некоторым мелочам их жизни. Всего этого можно было бы просто не замечать и не придавать значения. Но каким-то внутренним чувством Елена понимала: мужа что-то постоянно беспокоит.
— Слушай, Сашок, — сказала она ему однажды, — почему ты все чаще хмуришься? В чем дело, объясни.
— А ты хочешь, чтобы я постоянно улыбался? — шутливо ответил он. — Да ведь мне, Аленка, уже не двадцать лет. Пора быть серьезным. Директора больше хмурятся, чем улыбаются.
— Плохие директора, а хорошие чаще улыбаются, — мягко поправила она. — А если хмурятся, значит, у них что-то не ладится.
— Ну, у меня-то все ладится, смею тебя уверить. Да ты и сама знаешь.
— Так, может, ты нездоров? У тебя ничего не болит?
— Ничего. Здоров, как бык. Аленка, что за допрос? — он попытался ей улыбнуться, но улыбка получилась вымученной, и на него в этот момент жалко было смотреть. Как когда-то в прежние годы, жена взяла его за руку и, глядя на него, тихо, спокойно сказала:
— Посмотри мне в глаза, Сашок.
— Смотрю. Видишь, смотрю.
— Что у тебя случилось? Что тебя беспокоит? Скажи. Ты должен мне это сказать.
Он внезапно рассердился, выдернул руку из руки жены и резко ответил:
— Ничего! Ничего не случилось. И не надо ставить меня в положение провинившегося школьника, которого и так и этак стараются заставить признаться в чем-то неблаговидном. Я ничего не сделал плохого. Все идет нормально, и с чего у тебя такое подозрение — не понимаю.
Он закурил папиросу и отвернулся к окну. Потом, взглянув на жену, увидел, как в уголках ее глаз задрожали слезинки. Бросив в форточку недокуренную папиросу, Майский быстро подошел к жене, обеими руками взял ее голову и поцеловал в лоб.
— Прости меня, Аленка, честное слово, я не хотел тебя обидеть. Это вышло случайно. Ну, прости же, скажи, что ты на меня не обиделась.
— Я не обиделась, но почему ты перестал мне верить? Раньше такого у нас не было.
— Я тебе не верю? Неправда, верю и у меня нет от тебя секретов.
— А если бы верил, — со вздохом возразила она, — то рассказал бы, о чем я прошу.
Но он упорствовал, он так ничего и не сказал ей тогда. Неприятный разговор мог бы забыться и не оставить следа, но Елена снова и снова улавливала перемену в муже и в разговорах с ней, и в поведении. Александр раздражался по пустякам, бывал резок и сердился на самые безобидные ее замечания. Елене стало казаться, что даже с дочерью муж ведет себя холоднее, хотя она-то знала, как горячо он любит Катюшу. Елена пыталась разобраться во всем самостоятельно, может, она что-то делает не так и ему не нравится. Но что? Он любит детей, не раз заговаривал о том, что одной дочери на них двоих мало. Она, отшучиваясь, возражала, что и за одним ребенком они не могут толком присматривать и по-настоящему заниматься воспитанием Катюши. По сути девочка растет без надзора. Не здесь ли причина? Теперь у них будет второй ребенок, может быть, сын. Она-то знает, как страстно мужу хочется иметь собственного мальчишку. Александр пока еще не подозревает. Это будет сюрпризом. Скоро у мужа день рождения, и тогда она скажет. А пока…
Пирожки, подрумяниваясь, шипели на сковороде. Готовые Елена складывала на большое круглое блюдо.
Недавно приходил Никита Гаврилович. Он часто бывает у них, и в этом нет ничего особенного, старые друзья. Но в тот раз охотник подтвердил тревогу Елены.
Майского дома не было, он уехал на вторую драгу и собирался там переночевать. Плетнев сидел в кухне и вместе с хозяйкой пил чай. В комнату пройти отказался, говоря, что заглянул на минутку. Разговаривали о разных пустяках. Потом охотник набил табаком трубку и, задумчиво посасывая ее, осторожно сказал: