Огни в долине
Шрифт:
— Именно. Тут у нас дом, а у него где-то и капитал схоронен. Не говорит мне только, где. Сыну не доверяет…
Охотник снова осторожно выглянул из-за дерева, и как раз в это время собеседник Егора Саввича повернулся лицом. «Парамонов?! — сильно удивился Никита Гаврилович. — Только не отец, а сын его, Федька». Того самого Парамошки, которому он когда-то сдавал добытые в тайге звериные шкурки. Скупщику краденого золота и рухляди, Парамонову. «Что же такое, зачем они встретились здесь?»
— Веришь ли, Федор Игнатьич, как на душе-то радостно.
— Так что и веру потерял. Признавайся, Егор Саввич, ведь терял?
— Бывало, — неохотно ответил старший конюх. — Крышка теперь большевикам, крышка.
— Ты не больно ликуй-то, — грубо оборвал его Парамонов. — Не жди, что немцы за нас все сделают, а мы на готовенькое придем. Помогать им надо, Егор Саввич, помогать.
— Я с радостью, ты только говори, Федя, что делать надо. Целиком на тебя полагаюсь.
— Затем и встречу тебе назначил. Первое — шахты подорвать. Все. Да не так, как тогда. Но с умом действуй, чтобы потом быстро и поправить можно. Дальше — драги. Вывести их из строя. Людей надежных подбери, растолкуй задачу, посули там, чего не жалко. То же самое будет на других приисках и заводах. Чтобы все у большевиков встало, понимаешь?
— Все понимаю. Дело знакомое, доброе дело.
— Дальше слушай. Главарей большевистских уничтожать надо. Особенно партийцев.
Рука старого охотника, сжимая прохладную сталь ружейных стволов, покрылась потом. Он понял, какие перед ним люди. Хотелось поднять к плечу ружье и двумя выстрелами на месте уложить обоих. Они близко, в каких-то десяти шагах. Вспомнил, что патроны снаряжены мелкой дробью, годной на птицу. В патронташе есть и другие, Плетнев всегда носил их на всякий случай. Но перезарядить невозможно, услышат. Затвор, как ни осторожно его закрывай, все равно щелкнет. Это вспугнет их, и тогда все пропало.
А Федор Парамонов продолжал наставлять Егора Саввича.
— В Златогорске, в других городах, на приисках и заводах — везде есть наши люди. Все будут действовать так же. Дороги железные подорвем, мосты, где надо. Представляешь картину?
Сыромолотов утвердительно мотнул головой.
— Правильно, Федор Игнатьич, все правильно.
— Тогда действуй, а мне на Холодный еще надо да к вечеру на Троицкий завод попасть. Встретимся в зимовье через две недели. Бывай здоров, Егор Саввич.
Парамонов встал. Старший конюх тоже. «Вот сейчас бы и стукнуть обоих… Нет, нельзя, дробью только поцарапаешь…»
— Помогай тебе бог, Федор Игнатьич.
— И тебе удачи, Егор Саввич.
Это были последние слова, которыми обменялись собеседники. Парамонов сделал несколько шагов, и где-то за деревьями послышалось звонкое ржанье лошади, потом сердитый окрик:
— Но, но! Не балуй, черт!
Федор исчез за зеленой завесой, и с той стороны донеслось пощелкивание копыт. Сыромолотов стоял, задумчиво глядя себе под ноги. Медленно и тихо проговорил:
— Так… Пошло, значит, поехало. Теперь бы только в дураках не остаться.
Он
— Кто тут? — испуганно вскрикнул старший конюх. — Брось, не балуй.
Охотник вышел из-за ели, не опуская ружья. Взгляд его, суровый и твердый, не отрывался от Егора Саввича.
— Ты чего, Никита, с ума что ль спятил? Опусти ружье-то. Выстрелит ненароком.
Плетнев молчал, темные глаза все более наливались яростью. Он видел, как старший конюх бледнеет, как начинают трястись у него руки, противно дрожит голос, и гадливое чувство нарастало, словно наступил на большую мохнатую гусеницу.
— Иди в поселок. Вот сюда сворачивай, и бежать не вздумай, враз уложу.
— Да ты што? Ты што, Никита, очумел? — теперь у Сыромолотова тряслись не только руки, но и ноги. Взгляд затравленного зверя бегал по сторонам. Дико и громко выкрикнул: — За што? В чем я провинился?
— Не ори, Егор Саввич, не услышит Парамонов, ускакал же. Однако и ему не долго гулять. А ну, пошли.
— Ну погоди, ну погоди, Никита, — клацая зубами, забормотал старший конюх. — Ответишь за это. Ишь, ведь чего выдумал.
— Отвечу. Иди нето, далеко до поселка-то.
Видимо, эта фраза неожиданно дала другое направление мыслям Сыромолотова. В самом деле, до Зареченска далеко, можно что-то придумать, выпутаться. Он повернулся и, заложив руки за спину, пошел по едва приметной тропке. Охотник, держа наготове ружье, зашагал следом. «Не убежал бы, — беспокоился Никита Гаврилович. — Он моложе меня, сильнее, не догоню. Однако стрелять сразу буду. По ногам. Кучно дробь ляжет. Не уйдет. Нельзя, чтобы ушел». Зорко следя за старшим конюхом, Плетнев старался сохранять неизменную дистанцию в несколько шагов.
Так, молча, они прошли версты две. Сыромолотов совсем успокоился, стал часто оглядываться и ежился, встречая сумрачный, полный презрения и ненависти взгляд таежника и направленные в спину стволы.
— Ты, Никита, хоть и подслушал разговор наш, а чего-то не понял, — вкрадчиво заговорил он. — Нехорошо это, подслушивать-то, ну да бог тебе судья. Пошутил, и будет. Отпусти меня. Я же тебе ничего худого не сделал.
— Шагай, шагай да молчи.
— Я и шагаю. Ну, придем в поселок, а дальше что?
— Там и увидишь.
— Может, что плохое про меня думаешь, так зря. Я за Федором давно охочусь. Задание мне такое дано: выманить его из лесу. Враг он.
— И ты не лучше. Видел, как выманивал.
Егор Саввич замедлил шаги и почти ощутил на спине прикосновение металла. «Дать по стволам-то, вверх али в землю выпалит… И бежать, — соображал он. — А ежели успеет промеж лопаток врезать? Все тогда, конец… Нет, шибко рискованно, негоже так…»
Тропа затерялась в густой траве и нагромождениях валежника. Теперь охотник старался вести пленника там, где деревья стояли редко и порой попадались лужайки, понимая, что в густом лесу Сыромолотов может попытаться бежать.