Огни в долине
Шрифт:
— Дай тебе, а ты пропьешь опять.
Сморчок скорчил жалкую гримасу.
— Твоя правда, Егор Саввич, пропью. Не могу без ее, окаянной.
Сыромолотов грузно поднялся и вышел из кухни. Едва его шаги смолкли где-то в глубине дома, как Сморчок воровато оглянулся, трясущимися руками налил в стаканчик настойки, быстро выпил и налил снова.
— Ну будет, будет, ишь, добрался, — раздалось за его спиной.
Старик испуганно обернулся и, едва не разлив настойку, поставил графин.
— Да я так, Егор Саввич, не подумай чего худого. Дай, думаю, посмотрю, что за графинчик чудной. Вроде бы на
Сморчок засмеялся блудливым смехом и посмотрел красными глазами на хозяина.
— Женщины. Ну как есть, в чем мать родила. Совестно даже было при людях ставить.
— Выбросил бы, коли совестно. На вот, и больше не проси. У самого в кармане не густо.
Сыромолотов протянул старику бумажку и несколько серебряных полтинников.
— Благодарствую, батюшка, Егор Саввич, век буду бога за тебя молить.
— За меня найдется кому помолиться, и сам не без рук.
Сморчок вертел блестящие полтинники, щурил глаза.
— Чудные какие-то деньги нынче пошли. То мужика с лукошком изобразят, то звезду. А тут вот кузнец будто… Кузнец и есть. А раньше-то, помнишь, Егор Саввич, держишь в руках деньгу, так чувствуешь к ней уважение. Глядит на тебя царь, либо амператрица. И в душе трепет. А ноне мужики сиволапые. Нетто это деньги.
— Побольше бы их, — возразил хмуро хозяин. Он уже тяготился гостем, и разглагольствования Сморчка ему надоели.
— Дождь-то будто перестал.
Как бы наперекор его словам за окном так грохнуло, что оба в испуге замолчали и перекрестились.
— Может, переночую у тебя, Егор Саввич? — несмело спросил Сморчок.
— Да куда я тебя положу? И места-то нет.
— Холодно на улице, мокро, — продолжал канючить старик. — И одежонка худая. Вот здесь бы, у печки, и лег, али у порога.
— Ну бог с тобой, оставайся нето, — махнул рукой Сыромолотов.
Не жалость к Сморчку заставила его уступить, он опасался, что кто-нибудь увидит, как старик выходит из его дома. А свои отношения со Сморчком бывший виноторговец хранил в строгой тайне. — Но чтобы до свету убрался.
— Я с понятием, Егор Саввич. Спасибо за гостеприимство.
— Аграфена Павловна даст тебе полушубок, ляжешь на лавку у печки.
Сыромолотов взял графин и унес с собой.
И эту ночь Егор Саввич спал плохо. Долго размышлял над тем, что рассказал Сморчок. Ведь и он, Сыромолотов, знал, что шахта «Золотая роза» самая богатая на прииске, что уже много лет ее лучшие забои надежно укрыты завалами. Документы и планы были выкрадены еще в гражданскую войну и хранились у Федора Парамонова. Но лучше Сморчка никто не знал расположения старых забоев. Вот поэтому Егор Саввич и держал старика при себе, подкармливал и давал время от времени подачку. Потом Сморчок рассчитается. Каждая выданная ему сейчас копейка рублем обернется. И не простым, а золотым.
Бывшего директора Еремеева не стоило особого труда убедить, что «Золотая роза» исчерпана, что работы на ней пора свертывать. Но тут вмешался Петровский, всеми силами старавшийся отстоять шахту. Директору умело дали понять, что Афанасий Иванович — человек с причудами, одержим навязчивой идеей о скрытых богатствах шахты и слова его не надо принимать во внимание. Еремееву спокойней
Чем больше раздумывал Егор Саввич, тем беспокойнее становилось у него на душе, росла ненависть к новому директору прииска. Как-то надо помешать, не допустить добраться до золота. Но как? Сколько ни думал Сыромолотов, ничего путного в голову не приходило. С Федором Парамоновым повидаться надо, посоветоваться. Только где он сейчас — неизвестно… Ждать, выходит, надо, ждать.
Потом мысли перекинулись на золото, найденное в лесу. Здесь-то дело верное. После того дня Егор Саввич ни разу не наведывался к тайнику, все не удавалось. А вдруг там кто-нибудь побывал? Вдруг и золота уже нет? Тогда, второпях-то, место плохо приметил. Найдет ли теперь? Непременно надо наведаться. Завтра же и отпроситься. Сказать, например, что сестра сродная хворает, навестить просила.
С этой мыслью Егор Саввич наконец заснул. Утром, когда встал, в окно заглядывали веселые лучи солнца. Умытая дождем листва блестела, словно покрытая лаком. Кое-где на ветках еще висели крупные капли воды, сверкая и переливаясь.
Сморчка в кухне не было. Аграфена Павловна, ворча, замывала грязные пятна на полу.
ГЛАВА ДЕВЯТАЯ
Только через неделю Егор Саввич выбрал время съездить к лесному тайнику. Майский, продолжая знакомство с хозяйством прииска, заглянул и на конный двор, нашел там немало беспорядков, потребовал незамедлительно ремонтировать конюшни. Зима не за горами, а в конюшнях ветер гуляет, сквозь худую крышу дождь льет. Разговор со старшим конюхом был коротким.
— Даю вам неделю сроку, — сказал Александр Васильевич, прищурив глаза и разглядывая Сыромолотова. — Своих лошадей вы бы в таких конюшнях не держали, правда?
— Оно, конечно, — замялся Егор Саввич, — так ведь ни материалу нет, ни инструменту. Опять же людей не хватает.
— Это ваши заботы. Вы старший конюх, товарищ Сыромолотов, и отвечаете за лошадей, не забывайте. Через неделю приду и проверю. Если конюшни не будут отремонтированы, вам придется поискать другую работу. Наряды на материалы из тех что имеются, выпишите в конторе.
И уехал. Угроза директора возымела действие. За свою должность Егор Саввич держался обеими руками. Нет, не ради того грошового жалования, которое он аккуратно получал у кассира прииска. Должность старшего конюха давала ему многое такое, что не купишь за деньги. Напуганный, он энергично принялся за дело. Сыромолотов понял, что с новым директором можно разговаривать только на одном языке: выполнять его распоряжения без лишней волокиты. И он сам с утра до вечера вместе с другими конюхами лазил по крышам, был и плотником, и каменщиком. Уставал так, что едва добирался до дома, и, поужинав, сразу ложился в постель. Ровно через неделю Егор Саввич явился к Майскому и доложил, что конюшни отремонтированы, наведен полный порядок и можно проверять хоть сейчас.