Ок-но

Дегтярев Максим Владимирович

— А чем наш Сектор хуже других? — перебив его, возмутился я.

— Ничем не хуже. Наоборот, он такой же, как большинство Секторов. Ростки алеф-измерения наблюдались лишь в небольшом числе отдаленных Секторов.

— Но теоретически они могли возникнуть?

— Теоретически… хм… в физике не существует двух не противоречащих друг другу теорий. Одна теория может утверждать, что в Секторе Фаона нет и не будет никаких гравитационных аномалий, другая, в противовес первой, доказывает, что не сегодня —

так завтра, весь Сектор Фаона зарастет ростками алеф-измерения. Которая из этих теорий окажется верной — покажет практика — эксперимент, другими словами.

— А вы которой из двух теорий придерживаетесь?

— Никакой. Я за эксперимент, а не за теории. По-моему, я вам об этом уже говорил. Накопленный экспериментальный материал не дает пока четкого ответа. К сожалению, детекторы алеф-измерения имеют ограниченный радиус действия.

— Ах вон оно что! Кроме шкатулок и сейфов существуют еще и детекторы!

— Да, и самые чувствительные разработаны мною, — ответил он с гордостью.

— И что же показал детектор?

— Возникновение мощного ростка алеф-измерения, неужели не ясно?

— Теперь ясно. Что может быть проще детектора ростков алеф-измерения! Гораздо сложнее, на мой взгляд, понять, почему Нибелинмус выбрал в сопровождающие именно вас. Ведь еще недавно он не подпускал вас к работе, затрагивающей интересы ДАГАРа.

— Ничего сложного, — помотал головой Мартин, — детекторы в Секторе Фаона устанавливал я, мне и карты в руки.

По его лицу было видно, что он чрезвычайно доволен тем, что его детекторы обнаружили аномалию. Но ведь он только что сказал, что… Я заметил:

— Вы сказали, что мало кто верил в появление аномалий в нашем Секторе. В то же время, вы установили детекторы здесь. Это как называется — доверяй, но проверяй?

— Примерно, — Мартин замялся, — Вы учтите, что если в каком-то Секторе детектор не отмечает появление ростков, то это лишь означает, что их не было в пределах его радиуса действия и в пределах того времени, в течение которого ведутся наблюдения. Необходимо увеличивать количество детекторов, размещать их во всех доступных зонах, не обращая внимания на теории. Нибелинмус долго не соглашался на мое предложение установить детектор в этом районе. Его можно понять — детекторы алеф-измерения очень дороги. В коне концов я его убедил.

— Короче говоря, в вашу сеть детекторов попалась крупная аномалия, вот такая, — и я развел ладони на ширину исчезнувшей шкатулки.

— Не попалась, а была зафиксирована, — поправил меня Мартин. — Время жизни ростка алеф-измерения составляет тысячные доли секунды. Только по флуктуации гравитационного и еще гамма— излучения можно судить о том, что росток действительно появлялся. Впрочем, это всё технические детали, вы в них вряд ли что-либо поймете… — зевнув, он взглянул

на часы, — сейчас…

Ему не было нужды продолжать: запищал будильник. Вдруг писк резко оборвался, и строгий женский голос произнес: «Мистер Мартин, живо вставайте, а то проспите Нобелевскую!». Голос шел из часов.

— Мама подарила, — пояснил он.

— Да хоть Санта-Клаус! У любых часов можно запрограммировать какое-нибудь утреннее сообщение.

— В том-то и дело, что у этих часов существует единственное сообщение — то, которое вы только что слышали. Их нельзя перепрограммировать.

— Что же вы будете делать, когда получите-таки Нобелевскую? Неужели выбросите часы?

— Подарю мисс Чэпмэн.

— По-моему, она от вас ничего не примет.

— Это как сказать. Вот вы пришли ко мне чуть ли не драться, а сейчас мы сидим и спокойно беседуем. Все разумные существа должны уметь находить общий язык, и мы подаем им пример, хотя, казалось, чего может быть общего у ученого и журналиста… — и он коварно подмигнул.

Намек был ясен: я — журналист, а журналисты не выдают своих информаторов. Мы охотимся за сенсациями, а не помогаем спецслужбам. Мартин тоже не прочь устроить сенсацию — научную, разумеется.

— Итак, вы советуете ждать новых открытий.

— Непременно, — он был рад, что я понял.

Загудел интерком. Мартин ответил.

— Да… с добрым… встал… как договорились… — говорил он в трубку, делая мне какие-то страшные знаки.

Пора было уходить.

Я сгреб в кучу постельное белье, прихватил что-то из шкафа — простыни, по-моему — и, держа эту кучу перед лицом, потопал на выход.

— Дверь откройте! — крикнул я остолбеневшему от изумления Мартину.

— А на чем я буду спать? — спросил он.

— Вам теперь будет не до сна, — зловеще предсказал я.

Если бы не куча белья, я бы столкнулся с одним из гэпэшников нос к носу. Однако, благодаря моей находчивости, его нос столкнулся с простынями — жалко, что практически чистыми. Гэпэшник велел мне проваливать.

В триста десятой каюте никого не было. Я вывалил белье на стол завхозу. Сначала я решил выкинуть белье где-нибудь по дороге, но потом подумал, что коротышке и так уже, наверное, влетело за робота, зачем же усугублять…

Надиктовав в комлог собственные размышления по поводу событий сегодняшнего утра, я переоделся в гражданскую одежду и отправился завтракать в служебную столовую. Я не решился идти туда в комбинезоне поваренка — меня непременно заставили бы что-нибудь чистить или разносить. Какой-нибудь не выспавшийся пилот наорал бы за пересоленный омлет. Я бы не удержался и тоже наорал бы, потому что тоже не выспался… Ну и закрутилось бы… Нет, сказал я себе, лучшая маскировка — это отсутствие какой-либо маскировки.