Оклик
Шрифт:
Ревут громкоговорители:
"Вот они. Идут парадом. Герои героина, кока-колы и кокаина. Наркомы наркоманов. Мэры и премьеры. Мини-министры на час, не для примеров и примерок. Неоперившиеся хищники пера, фармазонщики-телевизионщики, журналисты-эквилибристы и шпагоглотатели. "Вечного колеса" изобретатели от наполеоновского Термидора до израильского Меридора. Комики-иллюзионисты и камикадзе-автомобилисты. Теоретики-еретики. Политические жонглеры и горлодеры. Солоны, несолонно хлебавшие. Хилософы – бесплотнее Плотина. Шоферы, гудящие в шофары".
Так проходит слава мирская. Парадом.
Через пустынные улочки Керем Тейманим [93] выхожу к морю, сразу – обрывом – тишина,
Стена декоративной зелени дымится под ударами влажного солнца. Рыжий в проплешинах и подпалинах берег в который раз впадает в молодость, с бесстыдной застенчивостью покрываясь весенней шерсткой зелени.
Одинокая девушка с книгой. Берег пустынен. Весь люд, в любое время дня и ночи, снующий по набережной, втянуло пылесосом пуримского карнавала, рев которого доносит издалека порывами ветра.
93
Керем Тейманим (иврит): виноградник йеменцев – живописный квартал старого Тель-Авива, в котором проживают выходцы из Йемена.
Из каких-то окон обдает музыкой, негромко, щадяще, тревожно, до обмирания сердца: "Токката и фуга" Баха.
Тишина и синий фильтр морских пространств. И музыка – ручей в бликах солнца, несущий весь сор жизни, еще более высвечивающий зеленый выдох дерева, март восемьдесят второго, полный щемящей тревоги и невнятных надежд.
Одинокий голос, пропадающий в шуме моря. Человек над обрывом, обращен в даль, кличет кого-то: говорят у него утонул сын, но тела его не нашли, вот он и сошел с ума – кличет, уверенный, что тот в море, живет и резвится с дельфинами.
Где-то между Кфар-Эционом и Ткоа, после долгих петляний в горах, – привал: гул во всем теле, боль в плечах и спине. А вокруг погруженные в белесую солнечную дымку складки пустыни с Бейт-Лехемом на севере и горой-дворцом Ирода – Геродионом северо-восточнее: школьная экскурсия на Геродион год назад кажется каким-то немыслимым сновидением счастливого детства.
И опять – команда. И – еще половина пути по вади Ткоа – в сторону Мертвого моря, и – "раз, два", екает селезенка, пытаешься подбадривать себя, напевая песенки, приговаривая, например, "Молод, глуп, не кушал круп", что очень помогало в первые ночные дежурства на вышке, когда, прихватив из кухни, и вправду жевал сухую крупу, отгоняя сон. Полегчало. Даже как-то взбодрило. Второе дыхание, что-ли?
Облака чернеют над морем, как дым ушедших эскадр.
Мальчишки в оранжевых спасательных жилетах возятся с парусниками у берега. Желтые, белые, алые паруса трепещут на слабом ветру крыльями бабочек. Рядом с тренером девица. Тонкая, гибкая. Потягивается, изгибаясь ленивым движением, подставляя лицо выглянувшему из-за облаков солнцу, – и в этом непроизвольно раскрывшем себя мгновении гибкости и лени – вырвавшийся наружу краешек истинной жизни, вот уже столько часов забиваемой ревом карнавала и невыносимостью бега по горам.
Хаг Пурим, хаг Пурим,Хаг гадол лэ еладим… [94]Доносит порывом ветра, по долам да по горам, рвется из транзистора на высотах Иудейских гор: наконец-то можно сбросить: а носилки, боевые жилеты, ботинки, пить и есть от пуза, лежать себе в блаженной расслабленности, наслаждаясь с высоты Кфар-Шалем раскинувшимся под тобой Мертвым морем, радуясь, что ваш взвод пришел первым, и всем выдали боевые береты, испытывать одновременно усталость и возбуждение, слыша как лежащий рядом и опять впавший в обычную сонливость сержант, бормочет сквозь дремоту: «Ух, доктор Дойчер, йохтибидон», внезапно и ясно понимая, что последнее слово из солдатского сленга – явно исковерканное из русского – "Ух, я тебе дам”…
94
Популярная пуримская песенка (иврит): Праздник Пурим, праздник Пурим, большой праздник для детей…
Ночь сама кажется незнакомкой в маске.
Бывший разведчик, всю жизнь проработавший в Каире и Дамаске – в маске, открывает истинное свое лицо на телеэкране, вспоминая, как однажды чуть не заплакал, увидев у кого-то в руках медный поднос с надписью "Сион”, как в другой раз чуть не разбился на машине и понял, что не так страшно жить под маской, как умереть: знающие будут думать, что попался, родные что пропал без вести, а ты будешь гнить на каком-то заброшенном кладбище под чужим именем…
95
(продолжение песенки) – Маски на лицах, песни и танцы…
На задворках в Ришон-ле-Ционе пытаются ослепить ночь в лицо карманным фонариком. Копошатся темные фигуры. Еще один маскарад? Похоже, но на этот раз – судебный: воры-то, оказывается, обокрали склад на автобусной станции, но за ними следили другие воры и выкрали краденное, что даже в воровском мире подсудно, свои же следователи поймали нарушителей, вызвали своих же судей, но вдруг – слепящие фары, окрики, паника: все – и следователи, и обвиняемые, и пострадавшие, и судьи без мантий – накрываются полицией…
Ава, нариша, раш-раш-раш,Ава, нариша, раш-раш-раш… [96]В двадцатые годы бухарская еврейка продала десятимесячного сына богатому литовскому еврею за золотые монеты, чтобы через Иран пробраться в Палестину; младенец вырос, женился на дочери того же литовского еврея, приехал в Израиль и еще застал свою восьмидесятидвухлетнюю мать, которая его продала…
Ава, нариша, раш-раш-раш,Хаг арашаним… [97]96
продолжение песенки: Давайте шуметь трещотками, шум-треск-треск.
97
тоже: Давайте шуметь трещотками, шум-треск-треск, праздник трещоток.
О, эта пуримская история с «лампочкой Меридора», растущая из мусора, из шумного быта польско-русского галута – до высот власти и денег, история с элементами базара, легенды, драмы, настоящего человеческого горя, история бывшего строителя крыш, польского рабочего Венярского, возглавившего еврейское подполье в Палестине под кличкой Меридор, затем передавшего командование подпольем Бегину, а ныне, в начале восьмидесятых, ставшего министром в правительство Бегина.
О, эта девственная наивность миллионера Меридора в делах науки и природы, его страстное желание облагодетельствовать свою нацию невиданным видом энергии, которая одной лампочкой сможет осветить весь Рамат-Ган, его слепая вера обольщенного Фауста в какого-то тайного Мефистофеля, имени которого он не хочет открыть, его обалделость, его фантастически детское поведение, согласно пуримской песенке, среди захлебывающейся и завывающей вокруг него прессы в состоянии стресса, помирающей от жажды сенсации и предвкушаемого смеха над "пуримской хохмой Меридора", юмористов, зубоскалов, оппозиционеров, злорадствующих неудачников, коим несть числа, и которые все вместе – гирляндой замерших за утлом лиц, ждут, затаив дыхание, когда журналист Цахи Нога, кажется, счастливо напавший на след таинственного изобретателя "вечного двигателя”, ученого-самозванца, не раз в прошедшем истерзанного прессой, стучится пуримской ночью в дверь дома на одной из улочек Тель-Авива и радиоволна разносит этот стук по всей стране в затаившиеся любопытством жилища сынов Израилевых.