Оклик
Шрифт:
Говорил резко, отрывисто. Главным образом доставалось от него офицерам. Наш бедный Мао-Цзе-Дун совсем превратился в опустошенный мешок. И пошла гонка: бесконечные кружения на машинах в поле, ибо наш командир батареи, пехотный майор с апоплексической шеей никак не мог построить нас повзводно и за это отыгрался на нас во время стрельбищ, гоняя к мишеням: "Бягом, бягом, у вас что, кишки к коленям приросли"; особенно доставалось общему козлу отпущения Фишману: то заснул в охранении, и майор, совсем уж багровый, как вареный рак, орал: "У тебя что – мозговая или тормозная коробка, три наряда вне очереди"; то обладая непомерным аппетитом,
Наконец без задних ног свалились на нары. Вдруг окликают по имени: на выход, к полковнику Шаманскому.
Иду, с ног падаю.
Вхожу. Сидит, китель расстегнут, фуражка на столе:
– Садись. Ты, что ли, на фестиваль едешь через два дня в Кишинев?
– Я, товарищ полковник.
– На гитаре играешь, слыхал?
– Так точно.
– С тобой она? Вестовой! Принести ему его вещи, гражданские, понял, и гитару. Бегом.
Переодеваюсь. Едем на машине куда-то в город. Калитка, дикий виноград, крыльцо. Встречает дама треф. Еще какие-то гости.
– Ты мальца в душ, – говорит ей Шаманский, – и за стол.
Сидим далеко за полночь. Полковник знает уйму цыганских песен и романсов, голос у него звучный. Подперев щеку, смотрит на него, не отрываясь дама треф.
– Вот что, дружок, – говорит полковник, – ты в часть уже не возвращайся. Переночуешь здесь, а утром езжай в Кишинев, пара свободных денечков тебе не помешает. А после фестиваля прямо гони на юг, в Гофнунксталь. Там у нас будут маневры. С поезда прямо ко мне, понял?
Кишинев с ног валит-фестивалит.
Бестолковщина продолжается: куда-то запропастились университетский хор и оркестр, зато тут же подворачивается под руку поэт, вечно цыганящий трешку, по-настоящему талантливый Костя Семеновский, лет на десять старше меня, и с места в карьер речитативом: "Слыхал?.. Вероятно, наш Никита поднабрался вдрабадан, обругал он Маргариту Алигер и Шагинян. Дело швах, среди писателей страх, а мне рупь за импровизацию."
Срывает с меня рубаху контрабасист и бывший борец Гольдштейн: трали-вали-фестивали, но его оркестр парикмахеров сидит с намыленной шеей, а железнодорожники загнаны в тупик, и на меня вся надежда. Пока настраиваю домру, мне примеривают железнодорожную форму, и бронепоезд, который на запасном пути, сходу въезжает в "Севильский цирюльник", фрагменты из которого исполняются впавшими в полное расстройство цирюльниками; подоспевшие университетский хор и оркестр застывают с открытыми ртами: меня с утра ищут со свечами, а я, оказывается, вообще со сцены не слезал.
После выступления меня волокут в кино. Сюрприз: в журнале "Новости дня" минуты на полторы выступление нашего оркестра. Впервые вижу себя на экране крупным планом.
Странное и неловкое ощущение.
В поезде на юг уйма офицеров. Странно как-то на меня посматривают. После длительного прощупывания выясняется, что они видели меня в том злополучном кадре.
– Я ж его сразу вычислил, – хлопает себя по ляжке майор, этакий рубаха-парень, все время сбивающий фуражку то на затылок, то на лоб.
Тут же выясняется, что офицеры-то едут из Будапешта.
– Мы им там показали кузькину мать. Ты, паря, их не жалей. Знаешь, сколько наших ребят полегло. Назову цифру, не поверишь. Про это в газетах не пишут и песен про них не поют.
Помирая от голода и жажды, по выжженой степи добираюсь до нашего боевого расположения. В палатках духота, пекло. Все дрыхнут. Маневры-то ночные.
Опять начинается балаган.
Я оказываюсь дублером командира топографического взвода, лейтенанта Киденко, который по специальности огневик, топографические карты читает с трудом, оторопело сопровождает начальника топослужбы игрушечного с лицом-с-кулачек капитана Иванкина по кличке Ванькин-Встанькин, который в этой раскинувшейся на десятки километров николаевской степи, покрытой травами, в любом месте и в любое время дня и ночи может найти ничтожный колышек и привязать к нему все артиллерийские расчеты полка, а, быть может, и дивизии.
К ночи же мы теряем собственный взвод, капитана, и на полуторке вчетвером – Киденко с шофером в кабине, мы с сержантом Мержи в кузове – качаясь от бессоницы, колесим по пустой степи, попадая в ямы и колеи так, что нас подбрасывает до неба, но продолжаем спать, каждый раз краем глаза отмечая сквозь стекло кабины, как Киденко лихорадочно шарит воспаленным взглядом по карте, пытаясь понять, где мы находимся; внезапно чуть не врезаемся в командира собственного полка, полковника Подольского, который во главе колонны, слышим его хриплый испитой голос: "Откуда этот мудак, лейтенант, взялся?"; испуганный шепот Киденко шоферу: "Чеши отсюда, а то нам каюк", и опять мы в степи.
Вконец заблудившись, останавливаемся. Шофер выключает мотор. Мгновенно прихлынув к самым глазам, стоят низкие южные звезды, цикады, кажется, стучат прямо в барабанные перепонки. А до начала артобстрела двадцать минут, а мы торчим в какой-то низине, а вчера снаряд попал в какое-то село и снес дом, благо старуха ушла по воду, вернулась, у нее по-щучьему велению новый дом вырос, стройбат в считанные часы срубил, а позавчера ночью танк накрыл двух солдатиков, свалившихся в степи от бессонницы, одного раздавил, а другой, увидев танковые колеи с двух сторон от себя, сошел с ума.
Сна как и не бывало. Сержант пытается разобраться в карте, я бегу вверх по склону. Во мгле колышется огонек: вероятно кто-то движется с фонариком.
– Эй, – кричу, – иди сюда.
– Ты иди сюда, – в ответ.
Подходит: полковник. Тут их, вероятно, как собак нерезанных: шутка ли – готовится наступление фронтом. Когда мы по указанной им дороге добираемся до какого-то расположения, начинается артподготовка. Мы спим в кузове, в пятнадцати метрах выше нас бьют гаубицы, и снаряды шорохом вверчиваются во тьму прямо над нашими головами.