Оклик
Шрифт:
Только у берега волны долгими тонкими промасленными листами с влажным шелестом накатывают одна на другую, как на печатном станке, словно бы море печатает бесчисленным тиражом собственную вечную встречу с сушей.
Солнце ослепительно чисто, льет ровный жар.
Аллея кипарисов замерла в солнце как вылитая единой формой.
Строка? Какого алфавита?
Вязкий орнамент арабских письмен тянет заглянуть в просторную прохладу мечети. Мельком: редкие фигурки молящихся как горки пепла, осыпающиеся к земле.
Пространство синагоги, собора, мечети наэлектризовано огромной силой тоски страждущих душ: быть может, потому купола – будь то полусфера или острие – так парят в высях и одновременно
А море все печатает и печатает. На каком из трех великих письмен; санскрите, еврейском, арабском?
Вот уже и двадцатое столетие уходит в мелкий шрифт.
На санскрите ли с его постоянной верхней чертой, подобной морскому горизонту, чертой как предел, к которому словно бы ткацким челноком прибивает буквы, чертой нирваны, под которой длится обычная земная жизнь людей и животных?
На арабесках ли арабского, передающих галлюцинации пустыни: фатам органа и слепящие клином солнечные удары синих линий сверху, быть может, из-под коня Аль-Бурака, унесшего Магомета в небо с купола иерусалимской мечети Аль-Акса?
На древнееврейском ли, где буквы высечены, выбиты как бы мгновенным огненным ударом резца Свыше, пальцем Скульптора, черным пламенем по белому, мощно направляемым в русло букв, шрифта, текста, в которые и тебя вводят с младенчества, генетически прививая, что в этом – мир Бога, и он не зависит от природы?
Не оттуда ли, из младенчества, эта постоянная тяга к письменам, писанию, к самому большому наслаждению пережить книгу как одно из главных событий в тот или иной период, не с того ли момента, когда дед сажает меня на лист с древнееврейскими письменами, а затем сквозь войну и гибель еду на ящиках с шрифтом, который мне и земля, и кров, и сон, и уже на всю жизнь тянусь к письменам, к скрытому в них живому течению духа, только и поблескивающему при раскрывании книги, как вспышка великолепной мысли от самых корней познания: их ведь, в общем, так мало приходится на человеческую жизнь, но через них, как сквозь отдушины, внезапно, пусть ненадолго, видишь главный ток жизни, такой без этого тупиковой и бессмысленной?
Над Акко стоит полдень, час бога Пана.
Запахи хвои смешиваются с запахами маслин и тамариска.
Опять схлестывание стихий севера и юга, востока и запада.
Их смешение и нерасчлененность.
Нигде в мире нет такого скопления сталкивающихся, противоположных, смешивающихся невидимыми смерчами стихий, как на этой малой земле, ставшей обителью мирового духа, вот уже более двух лет дающей мне кров.
Через тысячелетия не стихают толчки, идущие из-за гор Галилеи, с них рушится в ущелье водопад Эллады с культом плотского полдня, обнаженного тела.
В тумане от брызг – место поклонения великому богу Пану, породившему пантеизм, место Паниас, произносимого арабами Баниас.
Обрушивается в пропасть, ибо здесь как бы невидимый предел: с юго-востока, из райских кущ опаляющего жарой Иерихона, из пустынь – катится навстречу, мистической полночью – иудейство.
У самой кромки моря две девочки пытаются разжечь костер. Просят у меня спички, как заигрывают: одна стесняется, другая прикрывает стеснительность развязностью.
Все те же игры на тех же берегах, на водоразделе, на схлесте стихий, образующих невидимые смерчи.
И с северо-запада – мощным массивом и гигантским креном – языческое, ханаанско-эллинское, полуденное.
И с юго-востока – испепеляющей высью – иудейское, полуночное с мистически-оловянным, как полярные ночи, блеском пустынь.
Зажмурь на миг глаза, открой: не знаешь, день или ночь.
И схлестываются от Тира и Сидона, через Акко к Иерихону два вала.
И зарождается христианство, чтобы, завихрив полмира, сшибиться с неверными, мусульманами. И не где-нибудь, а совсем неподалеку,
А совсем на юге, в Эйн-Геди, растения, зверьки, деревья африканских пустынь выбегают к северному своему последнему пределу и смешиваются с родичами, бегущими долго с дальнего севера, и вновь – столкновение, завихрение, слияние, нерасчлененность.
И носятся, подхватывая душу и напитывая ее вихрем стихий, невидимые круговороты.
В час последней правды – огненным столпом в полночь.
Облачным – в полдень…
Я-то с детства знаю, я – человек луны, полуночный.
Потому, быть может, остро так ощущаю два полюса: полдень и полночь.
Дремлет фавн, демон полудня.
По небу полуночи летает Ангел.
Полдень – Эллада. Полночь – Иудея.
Корабль полудня полон идолами языческих богов: языками втягивают они в себя тени.
Корабль полуночи полон сладкой печалью и привидениями.
На земле, подверженной сшибке стольких стихий, корни души глубоко врастают, ибо сами стихии особенно жестоко и свирепо пытаются их поколебать, согнуть, вырвать, пустить по свету перекати-полем.
А пока над Акко стоит полдень.
Октябрь на землях Птолемаис чудится июлем земель моей молодости.
Длится-продлевается, замерев, солнечный улей, золотая середина, сердцевина всех схлестнувшихся и почивших на миг стихий.
И я записываю строки в залитой солнце кипарисовой аллее, присев на поросший плесенью камень…
В складках полдня сладко дремлет лень.Зреют изабелла и алеппо.Длится-длится самый долгий день —золотая середина лета.Галилея. Тяжесть древних сот.Влажный жар. Прохладен запах сыра.Медным богом дремлет средь высотмедленный медовый полдень мира,как язычник, тело оголивбубном накаленного нагорья,высунув язык среди земливялым валом Средиземноморья.Замер полдень. Вечность вжата в миг.Память лет избыточно бездонна.В спящем мире вновь пророчит сдвигзамершее солнце Иерихона.Но беспечен, полон свежих сил,сад играет яблоками света,будто кто-то взял и надкусилзолотую середину лета…