Оклик
Шрифт:
С легкой моей руки вся наша братия уже знала, что 1 мая вовсе не день международной солидарности трудящихся, а ночь игуменьи Вальпургии, имя которой чтится среди католиков, а язычниками превращена в ночь служения дьяволу. Кто только не забегал ко мне, чтобы своими глазами прочесть это в комментариях к "Фаусту".
За день до праздника грозили лишить стипендии тех, кто не придет на демонстрацию. Вскормленная на молоке, как оказалось, слегка прокисшем, марксизма-ленинизма, студенческая братия разлагалась на глазах. От несварения желудка лечиться можно было лишь крепкими напитками, так что с раннего утра, отлынивая от плакатов, лозунгов и портретов, норовили по пути заскочить в дома знакомых девушек и парней, живущих в городе, пропустить стаканчик-другой,
Сюрреалистическая картина солидарности после сейсмических разоблачений культа уже никого потрясти не могла, хотя вряд ли кто-либо из присутствующих на демонстрации иностранцев мог понять, что происходит: на трибуне стояли улыбающиеся вожди и "делали ручкой" молча, толпа отвечала таким же молчанием; в то же время из невзрачной рубки за трибуной неслись слова призывов, произносимые оплачиваемым почасово артистом, и ответный рев масс, рожденный ликующим страхом давно списанных в архив записей демонстраций.
Едва очередная колонна выходила из-под присмотра мраморного Ленина, как начиналось усиленное подбирание пьяных.
Фейерверки освещали в ночи синюшным светом спившуюся человечью икру.
На следующее утро после истинно Вальпургиевой ночи три слабо опохмелившихся факультета – геологический, филологический и исторический – поперли на маевку в редкий Рышкановский лес, за которым сразу же начиналось летное поле захудалого кишиневского аэропорта. Между стволами деревьев мерцали корпуса грязновато-серебрянных, как рыбы, выброшенные из воды, ИЛ-14 и тупоносых, двукрылых, похожих на повзрослевшие "кукурузники", АН-2, мелькали слоняющиеся в своих форменных фуражках летуны, чьи физиономии усыхали на глазах от жажды выпить и набить кому-нибудь физиономию. А тут на глазах такое творится: среди деревьев на травке питье и еда, парни и девки, звон гитары и женский визг. Конечно же летуны зацепили филологов, обладающих наглостью, непропорциональной умению драться. Но всеуниверситетский комсомольский секретарь Марат Калиненок тут же кликнул геологов и летуны убрались восвояси.
Пьяный в стельку Гриша Буть мирно спал на травке под кустом. Жена его, веселая толстуха, игриво хихикая, тащила меня за руку в сторону заброшенной болгарской церквушки… В овраге слабо журчал ручей, пахло влажной древесиной уходящей весны, сочащимися соками запоздалых почек и молодых корней. Несмотря на недвусмысленно-напористый флирт жены Бутя, я пытался сосредоточенно вспомнить, не из семейства ли лютиковых эти синие и фиолетовые цветы на земле, собирая в уме последние крупицы знаний по ботанике, которую нам на первом курсе великолепно преподавала доцент Ника.
Вдруг над оврагом раздались крики, женский визг, шум, как будто стадо диких кабанов шло напролом через кусты и деревья. Схватив толстуху за руку, я бросился вверх.
Оказывается, инцидент не был исчерпан. Посчитавшие себя опозоренными, летуны собрали весь отдыхающий летный состав, пришли, вооружившись толстыми резиновыми жгутами, которыми стягивают оба крыла на АН-2. Филологи обратились в бегство. Историки пытались взывать к закону и порядку. Геологи выламывали молодые деревца и колья из ограды, являющейся недвижимым имуществом аэропорта.
Драка шла не на шутку под истерический аккомпанемент женщин. Гриша Буть мирно спал под кустом, из которого лихорадочно выдергивали прутья.
Как всегда и на этот раз не растерявшись, Марат Калиненок сбежал искать летное начальство.
В разгар побоища напрямик через летное поле примчался автомобиль с этим начальством, среди озабоченных лиц которых торчала раскрасневшаяся от водки и азарта рожа Калиненка.
Рупоры, подобно трубам архангелов, взывали немедленно прекратить мордобой, угрожали применить оружие.
Тогда Калиненок гаркнул в рупор:
– Братва, ректор на подходе!..
Это возымело мгновенное действие.
Через несколько минут летунов смыло, как и не бывало. Возбужденные геологи делились трофейными жгутами и опытом только отгремевшего боя, пристыженные филологи прятались в остатках неистерзанного леса. Историки в голос хвалили своего коллегу Марата Калиненка, еще раз доказавшего свои дипломатические способности.
Гриша Буть продолжал мирно спать под кустиком, вернее, несколькими прутьями, оставшимися от некогда пышного куста.
Через летное поле бежал возбужденный Ваня Михайлов. Оказывается, он бегал искать улетающего в Москву Ив. Ива, зная, что ради удовольствия участвовать в такой драке тот переменит рейс, но, оказалось, самолет уже в воздухе.
Под шумок я скрылся за стеной заброшенной церкви: переждать пока все разойдутся.
Над печально помятым лесом недавнего побоища сияло мягкое майское солнце.
В ушах странно мешались крики, визг, треск деревьев с монотонным голосом читающего доклад о культе личности и стихами Гете, вложенными в уста Мефистофеля, внезапно состарившегося в разгар Вальпургиевой ночи:
Не день ли скоро Страшного суда?Как погляжу на этих я каналий,Вся бочка вытекла, на дне бурда, —Невольно мысль приходит о финале.3
7 ИЮНЯ 1981. ЦВЕТЫ ПУСТЫНИ – АРТИШОК СИРИЙСКИЙ. ВНЕЗАПНЫЙ ПРИЛИВ ТОСКИ И ОДИНОЧЕСТВА У ТРЕХ ИРЛАНДСКИХ МОСТОВ. ЭЙН-АВДАТ. РАССЕЛИНА В РАЙ. ГОРОД, МЕЛЬКНУВШИЙ ШЕПОТОМ И СНОВИДЕНИЕМ. МОГИЛА ЮНОШИ ГЕРМАНА-СЫНА-АЛЕКСАНДР А. ВЕЛИКИЙ ПРОВАЛ. СУМЕРКИ: КРОВЬ ИЛИ ВИНО ИЗ-ПОД КИСТИ РЕМБРАНДТА?
Солнце уже печет вовсю, ослепляя так, что не замечаешь, как местность изменилась, пошла в гору оголенным плоскогорьем Бокер. Уже бессильные дотянуться до нас, откинулись вниз белизной проказы в раннем солнце пески Шунра. Синева небес, если оглянуться назад, кажется звонкой как покрытый глазурью кафель. Живые образы окружают лишь подобиями, выжженными в гончарной печи пустыни. Першит в гортани. Только миражи полны скрытой влаги.
Стоит лишь оторвать губы от фляги, руки от хлеба, ноги от земли, забравшись в "джип", и, кажется, оборвались все связи с реальностью, только раздражающим звуковым мусором сквозь слой воды забивают слух смешивающиеся голоса – так отдаленно-отдаленно – Сами Нардора, Стамболи и редко роняющего слова Бени, обсуждающих с не терпящей сомнения профессиональностью разные стили мебели, модерной и антикварной, но постепенно и это оборачивается странной сюрреальностью – с ощущаемой по-мертвому домашностью обставляются окружающие меня пустынные холмы мебелью, сквозь которую протискивались отошедшие годы жизни, – и у синей по-небесному кафельной печи в доме одноклассника Мони Когана, поблескивающей при луне странными своими рисунками, – неизменный буфет со львами и лаком, исклеванным древоточцами; замершие змеиными своими изгибами столы и стулья гнутой венской мебели в зале судебных заседаний, где работал отец: в этом жестоком пахнущем гибелью мире – женственные изгибы, такие беспомощно-доверчивые и непостижимые, в самой своей доверчивости несущие яд, захватившие, как пчелу в цветочные свои ловушки, твою юность, две Валентины, их странные облики, напоминающие чем-то таинственные ночные крупно разворачивающиеся и легко гибнущие цветы. И бесчисленные в небе жалюзи, скрепленные друг с другом, пытаются спасти прошлое от испепеляющего света солнца.