Окна
Шрифт:
– Так вот…
В этот момент официантка наконец снова с нами, и мы наскоро заказываем кофе и тосты. Что поделаешь: Леша, конечно же, всю эту бодягу сочинил, но я хочу немедленно дослушать его увлекательное и, несмотря ни на что, такое, черт побери, убедительное вранье!
– Да, так вот… – говорит он. – Слева кофейня – стоит на месте, справа обувная лавка – пожалте. Посередке – ничего. Даже и намека никакого. Перед входом в кофейню – молодой человек лет восьмидесяти. Сидит на старом венском стуле, греется на солнышке. Жилет, галстук, золотая булавка, седые усики аккуратно подстрижены; такие старички продают газеты в Барри Готика, в Барселоне. Я – к нему, хотя голова моя раскалывается, а мозги выкипают и грозят расплескаться. Так и так, говорю, вчера вот тут была кружевная лавка, и две почтенные сеньоры договорились
– Гофман! Эдгар По! Стивенсон! – насмешливо перебираю я, любуясь тем, как синхронно отражается в обоих стеклах Лешиных солнцезащитных очков мраморная Дева Мария на фасаде старой армянской церкви. – Уилки Коллинз! Конан Дойл!
– Да нет, – серьезно парирует Осипов. – Это просто Стар-го-род!.. Ну, я еще потоптался рядом, дурак дураком, выпил с горя чашку кофе, плюнул, да и ушел.
– Ну, как же ты их не нашла! – удивленно восклицает Фрида. – Это же так просто: вошла через Цветочные ворота, дошла до лавки сандалий и сумок, спустилась к фонтану, и третий переулок направо… нет, четвертый… нет, постой…
– Да ты сама там была? – спрашиваю я с досадой.
– А как же! Меня Офра приводила. Она брала у них горстку брабантских кружев – восемнадцатый век, с платья Марии-Антуанетты…
– Кого? Марии-Антуа?.. – Я смотрю на нее, и вижу то, чего раньше не замечала. Да она сумасшедшая, думаю я. Они там, в Старгороде, все с приветом. Тем более что Фрида уже лет двадцать работает в ателье Офры. Заразилась! Воздухом тем надышалась… Ой, пореже надо нос туда совать.
– И вообще, – решительно говорит моя соседка. – Вот ты пишешь бог знает о ком: о каких-то арабах, цыганах, айсорах… Возьми и напиши о моих испанцах. Вот это – люди! Офра, например, – тринадцатое поколение семьи, и все говорят на ладино, ну, ты знаешь – на языке испанских евреев. Представляешь – тут собственные дети забывают родной язык за несколько лет, а эти – тринадцать поколений хранят язык и память! Офрин отец – он недавно умер – всю жизнь ходил в лавки и ресторанчики, которые держали его друзья, – специально, чтоб поговорить на ладино. Аристократы, голубая кровь! Между прочим, умер внезапно на 86-м году, посреди яркой жизни: джипы, мотоциклы, танцы… любовниц до хрена! У старика были водительские права под номером 00003 в Палестине. И первый в стране «Харлей» тоже был его. А тот прислали разобранным прямо в канун Пасхи. Так все мужчины поднялись из-за праздничного стола и пошли мотоцикл собирать. Пасхальный сед ер! Запрет на любую работу! Но не собрать «Харлей» – это было выше их сил… Да там история на истории!
Фрида уже стоит в дверях, но, припомнив что-то еще, возвращается и снова плюхается на диван:
– Вспомнила про бабушку! Тебе надо вот про кого написать – про Офрину бабушку Мирьям, я ее еще застала в живых. До 96 лет была настоящей юлой: готовила, стирала, убирала, помнила всю многочисленную родню – у кого день рождения, у кого годовщина свадьбы, была в курсе всех новостей. Я с ней часто по телефону говорила: голос молодой, упругий. Дожила до второго праправнука! А как умерла – это поэма! Собрала нескольких женщин из семьи – кого хотела видеть, – выстроила вокруг кровати, дала указания – кому что оставляет, где что лежит, сказала, что жизнь считает законченной и счастливой, несмотря на все потери, закрыла глаза и – умерла. Представляешь: бабы стоят в полной непонятке – что происходит? Ждут пять минут, десять… Наконец догадались вызвать «амбуланс» – те приехали и только смерть констатировали… И вообще! – Фрида решительно закладывает за оба ушка длинные пряди волос, словно сейчас приступит к раскройке моей новой книги: – О Старом городе надо по профессиям писать. Вот возьми портных, напиши о них повесть… О-о-о, портные Старого города!..
– Портные-то? – легко удивляется Леша Осипов. – Пожалуйста. Вас кто интересует? Могу познакомить с одной монашкой. Она русская, во время войны угнана в Германию и после Равенсбрюка назад в Эсэсэсэрию возвращаться не пожелала – умной оказалась. Со справкой Красного креста
Итак, мы сидим в Мамиле, слева внизу развернулся Иерусалим, и не самым бедным своим боком развернулся: за куполами и пузатыми эркерами «Деревни Давида», жилого района богатых американцев, розовым гребешком сидит на холме легендарный отель «Царь Давид», взорванный еврейскими террористами во времена правления Британии в Палестине. Над ним – на улице все того же Царя Давида – монументально вздымается в небо вызывающая неприличные мысли башня христианской организации ИМКА.
< image l:href="#"/>Окно в районе Нахлаот. 2000
А там, где улица Царя Давида, сбегая вниз, упирается в Мамилу, высится громада недавно выстроенного отеля, с оригинальным именем: «Цитадель…» – опять таки – «Давида»…
Поразительно, насколько мил народной памяти этот не самый высокоморальный, вороватый на чужих жен, уклончивый и хитроумный… но дьявольски обаятельный еврейский царь, одаривший мир ликующей печалью своих псалмов.
– Ну так что? – спрашивает Леша. – Познакомить с монашкой-то?.. Вы же разыскиваете «оконные» сюжеты? Так мы это запросто притянем за уши: мол, она – агентесса КГБ, шила для патриарха, старикан перед смертью поведал ей тайну о… неважно, потом придумаем. С этой тайной в груди она сигает в окно второго… нет, третьего этажа резиденции православного патриарха, сбивая с ног (этакий д’Артаньян в рясе) проходящего мимо коптского монаха… О-о!!! – У Леши светлеет лицо, словно он встретил дорогого ему друга юности; значит, тюкнула в висок очередная идея: – Вот о ком надо книгу писать: копты! Напишите про коптов. Уважьте их, тетя! Это ж последние ископаемые египтяне! Они – единственные – живут в храме, вернее, на его крыше, как Карлсон какой-нибудь. Этих черных бедняг братья по вере лягают при каждом удобном случае. И копты решили – будем на крыше жить, охранять свой маленький придел, чтоб совсем не замордовали, согласно христианской морали… Кстати, об окнах, тетя. Вы же бывали там, на крыше храма? Не пробовали в темечко купола глянуть, в тусклое такое оконце, не мытое веков десять? Пойдите и смотрите! Смотрите!!!
Он потрясает воздетыми кулаками, видимо, изображая проповедника, и чуть не сбивает локтем чашку кофе с подноса, который принесла официантка. Затем минуты три мы деятельно занимаемся тем, что пробуем разные сорта варенья и джемов в крошечных розетках. Я сразу отбираю себе варенье из пассифлоры и предупреждаю Осипова, чтобы даже не думал на него посягать. Что уж говорить о многовековой вражде христианских конфессий в Храме, если здесь трудно варенье поделить.
– Нет, в самом деле, – с аппетитом жуя, продолжает Леша. – Это ж какой взгляд небанальный, ракурс какой: с крыши Храма-то Гроба Господня глянуть в самую середку, в его нутро, на эту пульсацию его кишок – на людское копошение… Господи, сколько типов, какие истории…
Леша вдохновлен не на шутку, он даже не реагирует на всхлипывания мобильного телефона. Взглянет только в экранчик, задавит всхлип и снова отложит телефон в сторону. Я смотрю на его энергично жующие желваки и думаю – как все же этот человек способен заряжаться от себя самого, как мгновенно достает он из памяти – точно араб-торговец из своих необъятных сундуков – то одно, то другое, то отрез, то лоскут, то монету, то бусы… Сейчас он не просто оживлен, он летит на всех парах, бескорыстно и вдохновенно:
– Слушайте, именно, именно – истории! Об Иерусалиме надо писать километры человеческих историй, без всяких комментариев, без рассуждений, пейзажей и прочей вашей болтовни. Сухой перечень историй. Остальное неинтересно. Начните со следующего эпизода: 1954 год. Мы с Иорданией в состоянии хрупкого перемирия. Иерусалим разделен колючей проволокой, иорданцы не пропускают евреев к Стене Плача, и школьникам о ней рассказывают на специальном уроке, привозя классы на некую горку, с которой виден краешек этой самой святыни. И вот однажды, прекрасным весенним утром две монахини монастыря Нотр-Дам – а именно вдоль его стены проходила граница – решают выпить кофе. Утро свежее, румяное, душистое…