Октябрь
Шрифт:
Никто его не разыскивал, никто им не интересовался. В конторе его покрывали, должно быть, имелась рука, а рабочим было не до него — время выпало трудное.
27
После июльских событий вся власть перешла в руки Временного правительства. Большевистские газеты в столице закрыли, партия уходила в подполье.
В Ставку главнокомандующего генерала Корнилова началось паломничество реакционной военщины, доморощенных и заграничных разведчиков, сколачивался заговор.
Правда, обстановка в городе, в котором
Тарас Игнатович в свободную минуту любил подойти к большой карте путей сообщения, красовавшейся в горнице на почетном месте еще с тех пор, когда водил он курьерский поезд; подолгу рассматривал карту, особенно железнодорожные узлы и прежде всего Петроградский, что-то высчитывал и прикидывал.
Однажды товарищи застали его за привычным раздумьем:
— Что, Игнатович, никак на курьерском в Питер собрался?
Ткач смущенно улыбнулся:
— Сына жду. Сынок у меня в Петрограде…
Иван, как всегда, приехал неожиданно, Тарас Игнатович вернулся поздно. Заглянули товарищи, засиделись по-старинке, остались ночевать, вспоминали, спорили, только было угомонились, а тут побудка. Весь дом переполошился, порога не дали Ивану переступить; как да что, надолго ли, что в Петрограде?
Прасковья Даниловна налила керосин в большую лампу, зажгла ее. Праздник! Так на лице Прасковьи Даниловны и написано: «Не знаю, как для людей, а для матери праздник!».
Да и люди были рады приезду Ивана, всему новому, что привез, особенно тому, что Владимир Ильич здравствует и руководит партией.
Радовала их уверенность Ивана, та внутренняя ясность, которая невольно передается другим и так дорога в дни испытаний, и еще что-то иное, что Тимош не умел иначе определить, как наполненностью, приобщением к великим событиям. Так, в представлении Тимоша являлись доселе миру только отважные исследователи, все, кто нес человечеству новое слово. А нынче этот дух нового осенял каждого, миллионы простых людей.
Просидели до рассвета, не хотелось расходиться. Больше всего запомнился Тимошу рассказ о работе шестого съезда большевистской партии, о выступлении делегатов с мест: в дни, когда партия должна была временно снять лозунг «Вся власть Советам!», когда Петроградский Совет переживал кризис, эти голоса делегатов от всей необъятной земли, заводов и шахт, воинских частей и кораблей всех флотов являлись залогом того, что знамя Советов будет реять над страной.
Иван рассказал о решении, партии относительно Союзов молодежи, о том, как это решение претворяется в жизнь в Петрограде: стихийно возникшие молодежные организации приходили теперь к одному, рабочая молодежь и передовое студенчество собирались вокруг партии.
— Ну,
«Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокацию, крепите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамена партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!»
Проснувшись до света, Тимош первым долгом хватился Ивана — ни его, ни гостей в хате уже не было.
— Проспал царство небесное, — упрекнул Тарас Игнатович.
— Где Иван?
— Пошел товарищей проведать, — поторопилась ответить Прасковья Даниловна, засуетилась, стараясь уйти от неспокойных мыслей. Тарас Игнатович хотел было подбросить словечко, спросить, каких это товарищей решил проведать Иван, но смолчал и уже погодя окликнул Тимошку:
— Скоро гудок.
На заводе день начался незаметным для всех, кроме Тимоша, событием — Антон Коваль явился на работу в ослепительно начищенных ботинках, щеголевато подтянутых обмотках. В обед он первый подошел к Руденко:
— Прости меня, Тимошка, понимаешь!
Тимош, хотя и смекнул с первого взгляда, о чем шла речь, тем не менее и вида не подал. Коваль по своему расценил молчание друга:
— Ну, ударь меня, — выпялил он грудь, — ударь раз, и крышка!
— Почему только раз? — шутя осведомился Тимош.
— Ну, сколько требуется. Только забудем, что было. Понимаешь, мне не то было обидно… Ну, вообще — я тебе как лучшему товарищу признался, а ты на другой же день к ней…
— Ладно. Довольно. Лучше докладывай: кто на меня наговорил?
— Не надо, Тимош, брось, — у Коваля было хорошо на душе, не хотелось больше ни дрязг, ни ссор, — сами виноваты, что не умеем дружбу беречь.
— А ты не покрывай подлеца, — и Тимош летел уже к проходной.
О чем беседовали они с Женечкой, неизвестно, однако вид у Телятникова после этой беседы был такой, точно он вторично пережил потрясение мира.
Тимош вернулся к другу как ни в чем не бывало, только плечи вздрагивали, словно не вышел еще из них весь зуд;
— Ну, теперь давай говорить спокойно. Катюша была у Растяжной?
— Всё время у нее. Насилу успокоили женщину. Хотела руки на себя наложить. Обезумела.
Далее Коваль сообщил, что жена Растяжного всё еще боится оставаться одна:
— Напугали ее. Приходили в ту ночь, вызывали Растяжного. О чем толковали, не знает. Слышала только: требовали, чтобы Растяжной вернулся на завод. Что-то механик забыл там на заводе, требовали, чтобы Митрий забрал. А тот отказался.