Октябрьская страна
Шрифт:
Он отложил коробку и посмотрел в окно. Деревья окружали дом - а дом окружал Эдвина. Эдвин был внутри, в самой серединке. А что же дальше, там, за деревьями?
Чем дольше он вглядывался, тем сильнее верхушки деревьев качались от ветра - словно намеренно скрывая от него правду.
– Эдвин!
– За его спиной мама нетерпеливо отхлебывала утренний кофе.
– Хватит глазеть в окно. Иди есть.
– Не пойду...
– Что?
– Послышался шорох накрахмаленной ткани - наверное, мать повернулась.
– Ты хочешь сказать, окно для тебя
– Да...
– прошептал Эдвин, и взгляд его снова пробежал по тропинкам и закоулкам, исхоженным за тринадцать лет.
Неужели этот лес простирается на тысячи миль и за ним ничего нет? Ничего!..
Взор, так ни за что и не зацепившись, вернулся к дому - к лужайке, к крыльцу...
Эдвин сел за стол и принялся жевать безвкусные абрикосы. Тысячи точно таких же утренних часов провели они с матерью в огромной, гулкой столовой - за этим же столом, у этого окна, за которым недвижной стеной стояли деревья.
Некоторое время ели молча.
Щеки матери были, как всегда, бледны. Обычно никто, кроме птиц, не видел ее, когда она мелькала в полукруглых окнах пятого этажа старинного особняка - сначала в шесть утра, потом - в четыре дня, потом - в девять вечера и наконец - в полночь, когда она удалялась в свою башню и сидела там - белая, молчаливая и величественная, будто одинокий цветок, чудом уцелевший в давно заброшенной оранжерее.
Эдвин же, ее сын, казался хрупким одуванчиком, готовым облететь от любого порыва ветра. У него были шелковистые волосы, синие глаза и вечно повышенная температура. Изможденный взгляд наводил на мысль о том, что он плохо спит ночами. Про таких говорят: плюнешь - пополам переломится.
Мать снова завела разговор - сначала вкрадчиво и медленно, потом быстрее, а потом и вовсе перешла в крик:
– Ну скажи, почему каждое утро повторяется одно и то же? Мне вовсе не по душе, что ты все время таращишься в окно, понятно? Чего ты добиваешься? Ты что, хочешь увидеть их?
– Пальцы ее дрожали, как белые лепестки цветка - даже в гневе она была умопомрачительно хороша.
– Этих Тварей, которые бегают по дорогам и давят людей, точно тараканов?
Да, он с удовольствием посмотрел бы на монстров во всей их красе.
– Может, хочешь пойти туда?
– Голос ее снова сорвался в крик.
– Как твой отец, когда тебя еще не было, да? Пойти - и чтобы одна из Тварей тебя угробила, этого ты хочешь?
– Нет...
– Неужели тебе мало того, что они убили твоего отца? Да как ты вообще можешь вспоминать об этих чудовищах!
– Мать кивнула в сторону леса.
– Впрочем, если так уж не терпится умереть - давай, иди!
Она замолкла, и только ее пальцы, словно сами по себе, продолжали теребить скатерть.
– Ах, Эдвин, Эдвин... Твой отец выстроил по кирпичику весь этот Мир, такой прекрасный... Неужели тебе его мало? Поверь мне: ничего, ничего нет за этими деревьями - одна только погибель. И не смей к ним приближаться! Заруби себе на носу: для тебя есть только один Мир. Никакой другой тебе не нужен.
Он
– А теперь улыбнись и доедай, - сказала мама.
Эдвин продолжал медленно жевать, но даже в серебряной ложке отражалось окно и стена деревьев за ним.
– Ма...
– Вопрос застрял на языке и никак не хотел срываться.
– А что... а как это - умереть? Вот ты говоришь - погибель. Что это, какое-то чувство?
– Да. Для тех, кто остается жить - да. И весьма неприятное.
– Мать вдруг резко поднялась из-за стола.
– Ты опоздаешь в школу. Давай-ка, бегом!
Эдвин поцеловал ее на прощанье и сгреб под мышку книги.
– Пока!
– Привет учительнице!
Он пулей вылетел из комнаты и помчался вверх по бесконечным лестницам, коридорам, залам, по затемненной галерее, в которую через высокие окна низвергались водопады света... Все выше и выше - сквозь толщу слоеного торта из Миров, густо устеленного глазурью персидских ковров и увенчанного праздничными свечами.
С верхней ступеньки он окинул взглядом все четыре уровня их домашней Вселенной.
В Долине - кухня, столовая, гостиная. Два слоя в серединке - империи музыки, игр, картин и запретных комнат. И на самой верхотуре, на Холмах - Эдвин огляделся вокруг - мир приключений, пикников и учебы.
Вот такая у них была Вселенная. Отец (или Бог, как часто называла его мама) возвел эту громадину давным-давно, покрыв ее изнутри слоем штукатурки и обклеив обоями. Это было неподражаемое творение Бога-отца, где звезды послушно зажигались, стоило только щелкнуть выключателем. А солнце здесь было мамой. Точнее, мама была солнцем, вокруг которого все вращалось. И сам Эдвин был лишь крохотным метеором, который плутал в пространстве ковров и гобеленов, путался в лестницах - закрученных, как хвосты комет.
Иногда они с матерью устраивали пикники на Холмах. Застилали прохладным и белоснежным (почти что снежным) бельем туфовые и ковровые лужайки. Поднимались на багряные высокогорные плато на самой вершине, где за их пирушками понуро наблюдали желтолицые незнакомцы с осыпающихся портретов. Откручивали серебряные краны в потайных кафельных нишах и набирали воду. Задорно разбивали бокалы прямо о каминную плиту. Играли в прятки в таинственных и незнакомых пределах, где можно было завернуться, как мумия, в бархатную штору или забраться под чехол какого-нибудь дивана.
Вековая пыль и эхо царили в этом царстве, полном темных чуланов. Однажды Эдвин даже потерялся там, но мама нашла его и привела, плачущего, обратно вниз, в гостиную, где так знакомо серебрились в воздухе подсвеченные солнцем пылинки...
Он миновал еще один этаж.
Здесь ему приходилось стучаться в тысячи и тысячи дверей - запертых и запретных. Здесь он часто бродил среди полотен, с которых молча взывали к нему златоглазые персонажи Пикассо и Дали.
– Вот такие существа живут там, - говорила ему мама, представляя Пикассо и Дали едва не как членов одной семьи.