Октябрьская страна
Шрифт:
– Какая из дверей? Где? Они ведь должны быть заперты - все до одной!
– Там, где висят картины Дали и Пикассо, - ответил Эдвин, весь холодея внутри. Они всегда были друзьями с Учительницей. Неужели теперь их дружбе конец? Неужели он все испортил?
– Я поднялся по лестнице. Я не мог удержаться, не мог! Простите меня. Не говорите маме, прошу вас!
Учительница затаенно смотрела на него из недр своего кресла, из недр своего капюшона. На очках ее изредка проблескивали желтые огоньки.
– И что же ты там увидел?
– шепотом спросила она.
– Огромную голубую комнату!
–
– Голубую и зеленую, и еще белые ленты, а по ним ползают какие-то жучки... Но я почти сразу пошел обратно, правда, правда! Я вам клянусь!
– Зеленую комнату, значит. И ленты, и по ним бегают жучки. Так...
– сказала она голосом, навевающим грусть.
Эдвин потянулся, чтобы взять Учительницу за руку, но рука, точно змея, скользнула сначала к ней на колени, а потом - куда-то в темноту, к груди.
– Честно, я сразу же побежал вниз, закрыл за собой дверь... Я больше никогда, никогда...-захлебываясь, закричал Эдвин.
Учительница говорила теперь так тихо, что он едва разбирал слова.
– Ну вот, теперь, когда ты все увидел, ты захочешь видеть еще больше и будешь совать во все свой нос.
– Капюшон мерно заколыхался вперед-назад. Затем из глубины его прозвучал новый вопрос: - А тебе... тебе понравилось то, что ты увидел?
– Я испугался. Слишком уж она большая.
– Да-да, большая. Слишком большая. Просто огромная, Эдвин. Не то что в нашем мире. Большая, зловещая, бескрайняя... И зачем ты только туда пошел! Ты же знал, знал, что нельзя!
Пламя успело ярко полыхнуть и погаснуть, пока он собирался с ответом, и наконец Учительница поняла, что он просто растерян.
– А может, это все она? Мама?
– тихо, одними губами прошептала она.
– Не знаю!
– Она что - нервная, злобная, невыдержанная? Может быть, она слишком строга с тобой? Может, тебе нужно время, чтобы побить одному? А? Скажи, нужно?
– Да!..
– вырвалось у Эдвина прямо из груди, и его вдруг задушили рыдания.
– Скажи, поэтому ты сбежал - потому что она хочет отнять все твое время, все твои мысли, да?
– Голос Учительницы звучал растерянно и как-то печально.
– Скажи мне...
Ладони его стали липкими от слез.
– Да, да!
– Эдвин в отчаянии кусал костяшки пальцев.
– Да!
Наверное нельзя было в этом признаваться, но ведь не он произносил слова - Учительница сказала их за него сама, а ему ничего не оставалось делать, как глупо кивать и соглашаться, и грызть костяшки пальцев, пытаясь сдержать вырывающейся плач.
Ей ведь миллион лет.
– Мы учимся...
– устало промолвила она. Потом поднялась с кресла и, покачивая серым колоколом платья, подошла к письменному столу и принялась шарить по нему затянутой в перчатку рукой в поисках бумаги и ручки.
– Боже, до чего же медленно мы учимся, какими муками нам это дается! Мы думаем, что поступки наши праведны, а ведь все время, все время мы уничтожаем Замысел...
– Она со свистом вздохнула и вдруг вскинула голову. Эдвину показалось, что серый капюшон пуст изнутри - что там вовсе нет ее лица.
Учительница написала что-то на листке бумаги.
– Передай это матери. Здесь написано, что каждый день ты должен
– Да.
– Эдвин вытер лицо.
– Но...
– Продолжай, продолжай.
– Скажите, мама меня обманывает, когда говорит, что там полно Тварей?
– Посмотри мне в глаза, Эдвин! Я всегда была твоим другом. Я никогда не била тебя - в отличие от матери, которой, наверное, приходилось изредка это делать. Но так или иначе, и я, и она хотим помочь тебе вырасти. Вырасти и не погибнуть - как в свое время погиб наш Бог.
Учительница поднялась, и капюшон слегка сдвинулся с ее лица, так что при свете пламени стали отчетливо видны его черты. Коварный огонь тут же впился в каждую из множества глубоких и мелких морщинок.
У Эдвина перехватило дыхание. Сердце бешено застучало.
– Огонь!
Учительница замерла.
– Огонь!
– Он бросил взгляд на огонь, а затем перевел его на лицо Учительницы. Капюшон дернулся под этим взглядом, и лицо снова потонуло в темноте.
– Ваше лицо...
– цепенея, проговорил Эдвин.
– Вы похожи на маму!
Проворно подбежав к полкам. Учительница выхватила книгу и, обращаясь к корешкам книг, пропела высоким будничным голосом:
– Женщины часто похожи между собой! Забудем об этом! Вот, вот!
– Она протянула ему книгу.
– Читай первую главу! Читай дневник!
Он взял книгу, но не почувствовал в руках ее веса. Яркий огонь с гуденьем полыхал в камине, уносясь в дымоход.
Когда Эдвин начал читать. Учительница снова устроилась в кресле и притихла. Постепенно она совсем успокоилась, и только серый капюшон медленно кивал в такт чтению.
На золотых тисненых переплетах играли отблески пламени. Читая, Эдвин на самом деле думал о них - об этих книгах, из которых местами были вырезаны бритвой страницы, выцарапаны строчки или вырваны рисунки. Кожаные пасти некоторых книг были заклеены, как будто им не давали говорить. На другие были надеты бронзовые застежки - словно намордники на бешеных псов. Вот о чем он думал, пока его губы сами собой произносили слова.
– Вначале был Бог. Который создал Вселенную и Миры внутри Вселенной, Континенты внутри Миров, и Страны внутри Континентов... Разумом и руками сотворил он себе возлюбленную жену и дитя... Дитя, которое потом тоже станет Богом...
Учительница медленно кивала головой. Огонь в камине сначала горел, а потом превратился в тлеющие угли. Эдвин все читал и читал...
Съехав по перилам, Эдвин ворвался в гостиную.
– Ма! Ма!
Тяжело дыша (словно после быстрой ходьбы), мать лежала в пухлом бордовом кресле.
– Ма, ты же вся мокрая!
– Неужели?
– спросила она таким тоном, будто это из-за него ей пришлось сносить лишения.
– Ну да, да.
– Она глубоко и шумно вздохнула. Затем взяла его руки в свои и по очереди их поцеловала.
– А теперь вот что: у меня для тебя есть сюрприз!
– сказала она, заговорщицки вытаращив на него глаза.
– Знаешь, что будет завтра? Ни за что не догадаешься! Твой день рождения!