Олимп
Шрифт:
– Все равно не понимаю, – уперся супруг Ады.
– Это сейчас его гнезда в Парижском Кратере, в Чоме и прочих захолустных уголках, в которых вы, люди, только и делали, что веселились и спали, прожигая никчемные жизни, – пояснил маг. – А питаться он будет при Ватерлоо, Хо Тепсе, Сталинграде, Граунд Зеро, [38] Курске, Хиросиме, Сайгоне, Руанде, Кейптауне, Монреале, Геттисберге, Эр-Рияде, Камбодже, Чанселлорсвилле, Окинаве, Тараве, Ми-Лае, Берген-Бельзене, Аушвице, на берегах Соммы… Названия тебе хоть что-нибудь
38
Точка, место взрыва. После событий 11 сентября 2001 г. так стали называть разрушенные башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке.
– Нет.
Старец в синем халате вздохнул.
– Вот она, ваша беда, Харман. Пока кто-то из вас не возвратит утраченную память расы, землянам не постичь и не одолеть Сетебоса. Да вы и себя-то познать не сумеете.
– А тебе что за горе, Просперо?
Маг испустил еще один вздох.
– Как только многорукий пожрет человеческие страдания и память мира, тот сохранит свою физическую оболочку, но будет уже духовно мертв для всякого разумного существа… включая меня самого.
– Духовно мертв? – переспросил мужчина.
«Дух», «духовный», «духовность» – время от времени эти слова попадались ему в «проглоченных» и прочитанных книгах. Расплывчатые, темные понятия из давнего прошлого, что-то из области религий и привидений, они бессмысленно сотрясали воздух, звуча из уст голограммы аватары земной логосферы – напыщенного набора старинных компьютерных программ и протоколов связи.
– Духовно мертв, – повторил маг. – В психическом, философском, органическом смысле. На квантовом уровне всякий живущий мир сохраняет записи наиболее сильных волнений, испытанных его обитателями: любви, надежды, страха, гнева. Это как опилки магнитного железняка, которые льнут к северному либо к южному полюсу. Полюса могут меняться местами, путаться, исчезать, но записи остаются. Возникшее в итоге силовое поле, столь же реальное, хотя и много хуже поддающееся измерению, нежели магнитосфера планеты с вращающимся горячим сердечником, защищает ее от самых жестоких влияний космоса. Так память о страданиях и боли оберегает будущее любой разумной расы. Теперь до тебя доходит?
– Нет, – честно признался Харман.
Просперо пожал плечами.
– Тогда поверь на слово. Если желаешь когда-нибудь увидеть Аду невредимой, тебе придется научиться… многому. Возможно, чересчур многому. Но тогда ты по крайней мере сумеешь вступить в сражение. Полагаю, надежды уже не осталось (трудно рассчитывать на победу, когда сам Сетебос берется сожрать память целого мира), зато мы не сдадимся без боя.
– Ну а тебе-то какая разница, что с нами станется? Или с нашими воспоминаниями? – осведомился девяностодевятилетний.
Маг тонко улыбнулся.
– За кого ты меня принимаешь? По-твоему, я – уцелевшая функция электронной почты, иконка древнего Интернета, только в халате и с палкой?
– Не знаю, мне по барабану, – отозвался Харман. – Голограмма ты и больше никто.
Старец шагнул вперед и влепил мужчине крепкую пощечину.
Тот
Просперо с ухмылкой вытянул перед собою посох.
– Даже не думай об этом, Харман из Ардиса, если не хочешь очнуться на жестком полу десять минут спустя с такой головной болью, какая тебе и не снилась.
– Я хочу домой, к Аде, – медленно проговорил пленник.
– Скажи, ты уже пытался разыскать ее с помощью своих функций?
Мужчина удивленно моргнул.
– Да.
– И как, получилось? Прежде, в джунглях, или здесь, в вагоне?
– Нет.
– И не получится, пока ты не изучишь все прочие врожденные функции, – промолвил старик, возвращаясь к излюбленному креслу и осторожно опускаясь на мягкое сиденье.
– Прочие врожденные… – Харман запнулся. – В каком смысле?
– Сколько функций ты уже освоил? – поинтересовался маг.
– Пять штук, – ответил девяностодевятилетний.
Одна из них, поисковая, была известна людям испокон веков, еще трем научила товарищей Сейви; пятую супруг Ады открыл сам.
– Перечисли.
Мужчина возвел глаза к потолку.
– Поисковая функция, включая хронометр… Ближняя, дальняя, общая сеть и «глотание» – чтение посредством руки.
– Хорошо ли ты разобрался в общей сети, Харман из Ардиса?
– Не совсем.
Мужчину испугали слишком большие потоки информации, слишком широкий «диапазон», как выразилась покойная Сейви.
– А ты уверен, что люди старого образца – настоящие «старомодные» люди, ваши недоделанные, неусовершенствованные предки – владели всем этим добром?
– Ну… я не знаю…
По правде сказать, он об этом и не задумывался.
– Нет, не владели, – бесстрастно изрек Просперо. – Вы – плод четырех тысяч лет генно-инженерных забав и нанотехнического монтажа. Как ты обнаружил «глотание»?
– Я просто прикидывал так и этак, тасовал воображаемые квадраты, круги, треугольники, пока не сработало.
– Это ты сказал Аде и остальным, – возразил маг. – Мне-то известно, что это неправда. Как было на самом деле?
– Я увидел код во сне, – признался Харман.
Столь непонятным, драгоценным переживанием он и впрямь ни с кем не делился.
– Да, грезу навеял сам Ариэль, когда иссякло наше терпение. – На тонких губах старика вновь заиграла усмешка. – Разве тебе не любопытно, сколько функций носит каждый «старомодный» в своей крови, в клетках тела и мозга?
– М-м-м… больше пяти? – предположил собеседник.
– Сотню, – промолвил Просперо. – Ровно сотню.
Мужчина порывисто шагнул к нему.
– Покажи!
Хозяин разрушенного орбитального острова покачал головой:
– Не могу. И не стал бы. Но ты обязательно все узнаешь по пути.
– Мы едем не в ту сторону, – заметил девяностодевятилетний.
– Что?
– Ты говорил, что Эйфелева дорога доставит нас к началу Атлантической Бреши, на европейское побережье, а вагон плывет на восток, прочь от Европы.
– У третьей башни повернем на север. А что, не терпится?