Олимп
Шрифт:
– Это большая удача, что ты квитировался на «Королеву Мэб», – говорит Манмут. – Кому еще хватило бы анатомических познаний и хирургических навыков, чтобы тебя исцелить?
– Только паукообразному моравеку, который, по счастью, увлекался медициной, – согласно подхватывает Хокенберри. – Мог ли я знать, когда был представлен Ретрограду Синопессену, что через каких-то двадцать четыре часа он спасет меня от смерти? Чего не случается!
Европеец не находится, что ответить. Примерно спустя минуту он произносит:
– Я слышал, вы уже толковали с Астигом-Че по поводу всего произошедшего.
– Да нет, конечно.
– Это правда, что тебя зарезала Елена?
– Правда.
– И что единственной причиной было ее нежелание, чтобы супруг Менелай когда-нибудь прознал о ее предательстве после того, как ты квант-телепортировал его обратно в ахейскую ставку?
– Думаю, да.
Хотя Манмут и не большой знаток выражений человеческих лиц, даже он ощущает печаль собеседника.
– Но ты говорил Астигу-Че, будто вы с Еленой были близки… были когда-то любовниками.
– Ну да.
– Тогда прошу простить мое невежество в подобных вопросах, доктор Хокенберри, однако, на мой непросвещенный взгляд, Елена Троянская – весьма испорченная дама.
Несмотря на кислый вид, схолиаст улыбается и пожимает плечами.
– Она всего лишь плод своей эпохи, Манмут. Нам не понять, в какое жестокое время и в каких условиях закалялась ее душа. Еще преподавая в университете, я всегда обращал внимание студентов на то, что любые попытки гуманизировать историю, рассказанную Гомером, как-то подогнать под рамки современной щепетильности, обречены на крах. Эти герои… эти люди … хотя и до мозга костей человечные, застали самое начало нашей так называемой цивилизации, до зарождения современных гуманистических ценностей оставались тысячелетия. С этой точки зрения, нам так же трудно постичь действия и побуждения Елены, как, например, почти абсолютное отсутствие милости в душе Ахиллеса или беспредельное вероломство Одиссея.
Маленький европеец кивает.
– Ты ведь знал, что сын Лаэрта здесь, на «Королеве»? Он уже навещал тебя?
– Нет, мы еще не виделись. Но первичный интегратор Астиг-Че упоминал… Боюсь, этот парень меня убьет.
– Убьет? – изумляется Манмут.
– Ты забыл, как использовал меня, чтобы похитить ахейца? Это ведь я наплел о тайном послании Пенелопы, соловьем разливался про ствол оливы, на котором зиждилось их брачное ложе в родной Итаке. А стоило заманить героя к шершню… цап! Меп Эхуу вырубает его и грузит на борт. Я бы на месте Одиссея затаил обиду против некоего Томаса Хокенберри.
«Вырубает», – повторяет про себя моравек, обрадовавшись незнакомому английскому слову. Роется в банках памяти, находит новинку – к его удивлению, это не непристойность, – и откладывает для себя про запас.
– Извини, кажется, я поставил тебя в опасное положение.
Европеец прикидывает, не сказать ли о том, что во время неразберихи по случаю исчезновения Дыры Орфу передал ему по личному лучу повеление первичных интеграторов – затащить Лаэртида на «Королеву Мэб», но потом спохватывается. Профессор филологии Томас Хокенберри родился в эпоху, когда отговорка «я только исполнял приказ» раз и навсегда вышла из моды.
– Я потолкую с Одиссеем… –
Мужчина качает головой, и губы его снова трогает улыбка.
– Рано или поздно мы все равно встретимся. Пока же Астиг-Че приставил ко мне охранника-роквека.
– А я-то думал, зачем это моравеку Пояса торчать у дверей палаты, – произносит европеец.
Хокенберри касается золотого медальона, блестящего в открытом вороте больничной пижамы.
– Если совсем прижмет, я просто квитируюсь прочь.
– В самом деле? – переспрашивает Манмут. – А куда? Олимп стал «горячей точкой», Илион тоже наверняка пылает.
Хокенберри серьезнеет.
– М-да. Вот загвоздка. Впрочем, я всегда могу поискать своего товарища Найтенгельзера там, где оставил, – в Индиане тысячного года до нашей эры.
– Индиана… – эхом вторит собеседник. – Какой Земли?
Схолиаст потирает грудь в том самом месте, откуда семьюдесятью двумя часами ранее Ретроград Синопессен извлек его сердце.
– Какой Земли? Странно звучит, согласись.
– Да уж, – кивает Манмут. – Подозреваю, нам нужно привыкнуть мыслить по-новому. Твой друг Найтенгельзер остался на планете, откуда ты перенесся. На Земле Илиона, как мы ее называем. А «Королева Мэб» направляется к небесному телу, где миновало три тысячи лет с тех пор, как ты впервые жил и… м-м-м…
– Умер, – заканчивает Хокенберри. – Не беспокойся, я свыкся с этой идеей. Уже принимаю спокойно… ну, почти.
– Любопытно, как ты отчетливо сумел вообразить машинное отделение корабля после того, как получил удар кинжалом, – замечает моравек. – Судя по тому, в каком состоянии тебя нашли, медальон был активирован почти в бессознательном состоянии.
Схолиаст качает головой.
– Не помню, чтобы я трогал медальон или что-то воображал.
– Ну а что последнее запомнилось?
– Женщина, застывшая прямо надо мной с выражением ужаса на лице, – отвечает человек. – Высокая, бледная, с черными волосами.
– Елена?
Мужчина еще раз мотает головой.
– Она уже ушла к тому времени. Нет, эта дама просто… возникла там.
– Одна из Троянок?
– Нет. На ней была… странная одежда. Что-то вроде туники с юбкой… Больше похоже на женский наряд из моего времени, чем на все, что я видел в Илионе и на Олимпе последние десять лет, но все-таки не то… – Он растерянно умолкает.
– Может, померещилось? – спрашивает Манмут.
Ни к чему продолжать, и так очевидно: когда прекрасная Елена вонзила клинок в сердце жертвы, кровь устремилась наружу, а значит, отхлынула от мозга.
– Могло… но не померещилось. Видишь ли, глядя в ее глаза, я испытал необъяснимое чувство…
– Да?
– Не знаю, как описать. – Хокенберри морщит лоб. – Уверенность, что мы снова встретимся где-то еще. Где-то очень далеко от Илиона.
Европеец погружается в размышления. Некоторое время оба – человек и моравек – сидят и спокойно молчат. Приглушенные удары «больших пистонов» – грохот, сотрясающий весь корабль каждые полминуты, за которым следуют воспринимаемые скорее кожей, чем слухом, вздохи и шипение цилиндров, – стали уже привычным фоновым шумом, как и слабые шорохи вентиляционной системы.