Олимп

Бова Бен

–  Да.

–  Но сухой лед не скользкий…

–  А эта штука скользкая. Футида быстро соображал.

–  Возможно, под нашим весом тонкий верхний слой сухого льда испаряется.

–  Значит, у нас под ногами слой углекислого газа,- сразу же понял Родригес.

–  Точно. Мы скользим по газовой пленке, как газовые подшипники.

–  Значит, нам будет чертовски трудно передвигаться. Футиде хотелось потереть больное место, хотя он понимал, что в жестком скафандре это бесполезно.

–  Взойдет солнце, и лед растает.

–

 Не думаю, что его тепла хватит на то, чтобы все это испарилось.

–  Сухой лед возгоняется при семидесяти восьми и пяти десятых градуса ниже нуля. По Цельсию, - вспомнил Футида.

–  При нормальном давлении, - возразил Родригес.

Футида взглянул на термометр на правом запястье.

–  Уже выше минус сорока двух градусов, - сказал он, в первый раз за все путешествие почувствовав себя довольным.- К тому же чем ниже давление, тем ниже точка кипения.

–  Да, точно. Ты прав.

–  Должно быть, этот участок находился в тени крыла самолета, - указал Футида.
– Дальше, мне кажется, земля чистая.

–  Тогда пошли на пляж, позагораем, - предложил Родригес без смеха.

–  Нет, пойдем к кальдере, как собирались.

–  Ты думаешь, здесь безопасно расхаживать? Кивнув сам себе, Футида сделал пробный шаг. Камень был

гладким, но не скользким. Он шагнул еще раз, затем другой.

–  Может быть, нам следовало взять футбольные бутсы.

–  Не обязательно. Теперь можно нормально идти. Родригес проворчал что-то.

–  Тем не менее будь осторожен.

–  Хорошо, буду.

Пока Родригес сообщал на базу утренние новости, пользуясь мощным передатчиком в кабине, Футида открыл люк грузового отсека, и их оборудование съехало на землю. И снова он удивился, как эта хрупкая пластиковая машийа смогла нести их и все имущество. Это казалось совершенно невозможным, но это была правда.

–  Ты готов?
– спросил он Родригеса, горя желанием отправиться в путь.

–  Ага. Только дай мне проверить по компасу…

Футида не стал ждать, пока астронавт сверится с компасом. Он знал дорогу к кальдере так хорошо, словно координаты были выжжены у него в сердце.

Глядя в отверстие кальдеры, Родригес ощутил холодок неприятного предчувствия. Словно они стояли на краю гигантской дыры в мироздании, дыры, которая вела прямо в ад.

–  Ницше был прав, - сказал Футида, и Родригесу послышалось в его голосе благоговение, почти ужас.

Родригесу пришлось развернуться почти целиком, чтобы увидеть японца, стоящего рядом, безликого в громоздком скафандре, отмеченном лишь голубыми полосами на рукавах.

–  Ты имеешь в виду то место, где говорится, что когда заглядываешь в бездну, то бездна глядит на тебя?

–  Ты читал Ницше?

–  По-испански, - фыркнул Родригес.

–  Это, должно быть, интересно. Я читал его в японском переводе.

Хихикнув, Родригес заметил:

–  Значит, ни ты, ни я не можем читать по-немецки, а?

Этот

разговор разрядил напряжение. Кальдера была огромной, необъятной дырой, протянувшейся от одного края горизонта до другого. Они стояли над обрывом, глядя вниз, в темный, укутанный тенями провал, глубины которого никто не ведал, и это определенно выводило из себя.

–  Чертовски большая яма, - пробормотал Родригес.

–  Такая большая, что туда может поместиться весь Эверест, - ответил Футида приглушенным от волнения голосом.

–  Как долго спит это чудовище?
– поинтересовался Родригес.

–  Десятки миллионов лет по меньшей мере. Возможно, намного дольше. Это одна из вещей, которую нам предстоит установить, пока мы здесь.

–  Как думаешь, собирается он снова ожить? Футида рассмеялся дрожащим смехом:

–  Не волнуйся, мы получим кучу предупреждений.

–  Что, это я-то волнуюсь?

Они начали выгружать снаряжение, привезенное на салазках. Полозья были оснащены маленькими колесиками, покрытыми тефлоном, так что двое людей легко могли тащить салазки по неровной поверхности. По большей части они везли с собой снаряжение для скалолазания: крепеж, скальные крючья и длинные, свернутые кольцами куски троса из углеродного волокна.

–  Ты действительно хочешь туда спуститься?
– спросил Родригес, сверля в твердом базальте дырки для Футиды, который устанавливал там геометеорологические маяки. Датчики, встроенные в тонкие стержни, должны были непрерывно измерять колебания грунта, тепловой поток, исходивший из недр планеты, температуру воздуха, скорость ветра и влажность.

–  Я много времени посвятил исследованию пещер, - ответил Футида, хватая перчатками очередной маяк.
– Я долго готовился к этому дню.

–  Ты? Занимался спелеологией?

–  Это называется «изучение пещер». Термин «спелеология» используется редко.

–  Значит, тебе не терпится забраться внутрь, так? Футида понял, что на самом деле ему не хочется туда

лезть. Всякий раз, входя в пещеру на Земле, он ощущал какой-то иррациональный страх. Но он заставлял себя карабкаться по пещерам, потому что знал: это станет существенным плюсом для него в борьбе за место в экспедиции на Марс.

–  Да, не терпится, - ответил биолог, с кряхтением запихивая в дыру геометеорологический маяк.

–  Грязная работа, - пошутил Родригес, перекрикивая вой электрического бура, - но кто-то должен ее делать.

–  Человек должен делать то, что должен, - ответил Футида в том же залихватском тоне, что и напарник.

Родригес рассмеялся:

–  Это не Ницше.

–  Нет. Джон Уэйн [2].

Закончив приготовления, они направились обратно, к краю кальдеры. Медленно. «Неохота,- подумал Родригес- Ладно, даже если мы сломаем себе шею, бродя там, внизу, по крайней мере, маяки установлены и работают».