Омут
Шрифт:
Жестокий к беззащитным Полиглот вообще побаивался Техника, «теоретик» Сажень, готовившийся к длительному спору, просто растерялся. Бессмертный потянулся к фужеру, пробормотав:
— Вот и я…
— Что — ты?
— Дело серьезное, треба разжуваты, — схитрил Бессмертный.
— Что значит в переводе «промочить горло», — поддержал Техник.
Такая мысль была и понятной, и бесспорной.
Полиглот прошелся штофом по серебряным чаркам.
Чарки были внутри позолочены. Падая из штофа на дно,
Колдуном считали и мельника и говорили, что он видит в потоке падающей на колесо воды то, что не дано увидеть другим людям, — их будущее и особенно то страшное, чему надлежит с ними непременно случиться.
И еще говорили, что, кроме мельника, такое же могут увидеть дети. И потому он вместе с хуторскими однолетками подолгу простаивал у мельничного колеса, не отрывая глаз от падающей воды.
Смотрели, смотрели и дождались. Произошло однажды такое, что перепугало, хоть и на короткое время, потому что случай сразу же разъяснился и оказался шуткой и чепухой… Самым страшным считалось увидеть в чистой стремительной воде кровь. И вдруг она появилась. Мелькнуло яркое, красное, и все замерли, пока хохот сверху не вывел ребят из оцепенения. Смеялся старший сын мельника, который только что зарубил петуха и сунул его шею в поток.
И хотя все разъяснилось самым неволшебным образом, маленькому Славе долго еще снилась кровавая струйка в серебряном водопаде, пока другие, городские, чудеса — биплан, паривший над переполненными трибунами ипподрома, поезд, мчавшийся с белого полотна в темный зал электробиографа, окутанная сизым дымом коляска без лошадей, перекатывающаяся толстыми шинами по булыжникам мостовой, и другие чудеса науки, щедро обрушившиеся на людей в начале века, — не вытеснили призрачное видение, но вот, как оказалось, не навсегда.
Он вспомнил и вздрогнул невольно, но тут же заметил кровоточащий порез на пальце Полиглота, неловко сработавшего ножом, стараясь отхватить кусок окорока побольше.
— Чего ты? Порезался, — сказал Полиглот, когда Техник инстинктивно отдернул чарку. — Брезгуешь?
Техник протянул руку со стопкой.
— Вот еще! Нам ли кровью брезговать… Мало мы ее повидали?
— А еще больше проливали, — добавил Бессмертный.
— Верно подмечено. Так о чем разговор! Ваше здоровье, братья-разбойники!
И первым, с несвойственной ему поспешностью; Техник опрокинул стопку.
— Пей мою кровушку, — пошутил Полиглот.
— «Зачем я хлебнул эту грязную кровь? Сдают нервы? Да, многоуважаемый сэр, а по-русски Станислав Викентьевич,
Шваль хочет набить себе цену — пусть подставляет голову. Пусть… В конце концов, я только умою руки».
— Итак, господа, ставки сделаны. Ваше единодушное мнение понятно. Приступим к делу. Какие будут предложения?
— Что еще? — спросил Полиглот, всегда туго понимавший витиевато-ироничные высказывания Техника.
— Я спрашиваю, что будем делать? Захватим город? Объявим его порто-франко? Провозгласим Бессмертного пожизненным президентом? Все это, конечно, замечательно, но слишком грандиозно. Может быть, будут другие, более простые предложения?
— Теракт, — изрек Сажень мрачно.
— Записано. Кто следующий?
— Я бы устроил им мощный бэмц, — сказал Бессмертный.
— Конкретно?
— С иллюминацией и фейерверком.
— Нападение на госучреждение со стрельбой и поджогом?
— Почему бы и нет?
— Внесено в протокол. Ваша очередь, почтенный Полиглот.
— Давить гадов надо.
— Коротко и ясно.
— А чего еще…
— Подвожу итоги. Нужно, чтобы они почувствовали.
— Прочувствовали! — поправил Бессмертный.
— Поправка принята. Что же мы имеем? Наш немногословный Полиглот внес предложение важное, но в самой общей форме. Бессмертный, как всегда, решителен, но это крайний случай. Вступать в открытую войну я считаю преждевременным. Сначала противника следует серьезно предупредить. Поэтому я поддерживаю принципиальную позицию Саженя.
— А не смельчим? — спросил Бессмертный.
— Твои вариант всегда наготове.
— Ладно. Повременим. Если так лучше…
— Так лучше.
— Значит, теракт? Голосовать не будем?
— Обойдемся.
— Вопрос: кого?
— Главного, — предложил Бессмертный.
— Третьякова?
— Кого же еще? На копейки распыляться?
— Это верно. В принципе. Но боюсь, что нас не поймут. Главный — фигура прежде всего политическая. И наш подвиг могут приписать каким-нибудь белогвардейским недобиткам, что окажется весьма обидным.
— Кого ж ты предлагаешь?
— Нашего непосредственного опекуна.
— Миндлина? — кашлянул Сажень.
— Ты против?
— Я?! — У Саженя сверкнули глаза. — Я его собственной рукой.
— Личная обида?
— У меня личных обид не бывает. Предатель он.
— Ты его знаешь?
— В двенадцатом в централе сидели вместе. Не думал я тогда, что он против народа пойдет. Настаиваю, чтобы теракт поручили мне лично.
— Возражений нет? Я думаю, мы должны уважить благородные побуждения нашего товарища.