Омут
Шрифт:
– Посещение строго до семнадцати, – на этот раз в тоне его голоса я не заметил хамских нот. Скорее, теперь он просто констатировал факт, не более того. Интересно, сообщил бы он мне столь «ценную» информацию, если бы у меня с собой оказался паспорт, и мне не пришлось бы давать ему денег? Почему-то кажется, что нет. Но это всего лишь догадка, не более того.
Я вошел внутрь и поднялся на третий этаж. Проход в отделение перегораживала оббитая жестью массивная дверь с крупным смотровым глазком. Подойдя вплотную, попытался заглянуть в него, но вовремя успел заметить идущую с противоположной стороны женщину в белом халате. Едва я успел сделать шаг назад, как щелкнул
Она явно не ожидала здесь кого-то встретить и даже слегка испугалась. Я приветливо улыбнулся и поздоровался, от чего дама в халате нахмурилась.
– Вы что-то хотели?
– Я ищу свою мать. Семенову. На охране сказали…
– Да, да… Я вас помню. Девятая камера. Ее два месяца назад туда перевели, – сообщила женщина и жестом пригласила войти внутрь.
Я опешил.
– Какая камера?
– Девятая, – будничным тоном повторила женщина.
– Нет… Я имею в виду, что значит камера?
– Это должно что-то значить? – удивилась та и изобразила недоумение.
– Постойте… Она что, заперта?
– А вы бы хотели, чтобы она была не заперта? – интонация, с которой был задан ее вопрос, по умолчанию делала его риторическим.
– Зачем?
По всему было ясно, в ее глазах я выглядел идиотом. Она смерила меня удивленным взглядом и сказала.
– Послушайте, если у вас есть претензии к условиям содержания, можете изложить их в письменном виде. Обсуждать ваше недовольство в подобном тоне я не намерена. Мне и без вас с этой Семеновой проблем хватает. Между прочим, ни у одного клиента, кроме нее, нет мобильного телефона. И я вам об этом уже не раз говорила. Это грубое нарушение правил содержания смертников.
– Каких смертников? – выдохнул я и почувствовал, как кровь отходит от лица.
– Николай… Забыла ваше отчество… У меня нет времени на пустые беседы. Либо проходите в камеру, либо прошу на выход. Мне некогда. У меня планерка, – она заметила мою реакцию и замерла, – Николай? Вы в порядке? Вы понимаете, что я говорю? Эй!
Нет. Я не понимал. Впрочем, это уже превратилось в привычку. Здесь много чего было не понятно. А если поразмыслить, то можно даже сказать – непостижимо и страшно. Сколько ни старался, я никак не мог понять, ради чего эти люди живут? Что ими движет? Чему они радуются и радуются ли вообще? Для чего рожают детей? Мне было не понятно, как может сын допустить, чтобы его мать оказалась запертой в какой-то жуткой камере смертников? И после этого мать звонит этому сыну и с болью в голосе интересуется, не заболел ли тот! Я не понимал!
Женщина в белом халате решительным шагом двинулась вдоль коридора, по обеим сторонам которого, через равные промежутки, серели неокрашенным металлом стальные двери с квадратными окошками, как в тюрьме. Я проследовал за нею и через десяток метров остановился у двери, обозначенной цифрой «девять».
Надзирательница вытащила из кармана халата массивную связку пронумерованных ключей и, отыскав нужный, отперла замок камеры. Толкнула дверь, и та с низким скрежетом распахнулась.
Мама сидела на деревянном табурете у зарешеченного окна и смотрела на меня. Ладони были сложены «лодочкой» и покоились на коленях. Она была одета в серую хлопчатобумажную пижаму и обута в такие же серые тапки-шлепанцы. Седые волосы стянуты на затылке резинкой и закручены в аккуратную гульку.
– Здравствуй, Коленька, – прошептала она и поднесла ладонь к левой груди, – А я все звонка твоего жду.
Глава 20. Мама
Не говоря ни слова, вошел внутрь.
Я стоял у входа и не мог понять, какое из разрывающих меня чувств сильнее: чувство жалости к близкому, родному человеку или чувство стыда? И хотя я изо всех сил убеждал себя и собственную совесть в непричастности к происходящему, какой-то иррациональный огонь продолжал безжалостно пожирать изнутри. Это не я запер собственную мать в камере смертников. Не я больше двух месяцев не проведывал ее здесь. Не я обозвал в телефонной книге ее номер сухим словом «Мать». Это был не я! Но от стыда теперь, почему-то, сгорал именно я.
– Здравствуй, мам, – стараясь держаться, прошептал я, но глаза все равно стали мокрыми.
Она заметила это и ее подбородок тоже задрожал. Морщины на лице стали глубже и на сильно постаревшем лице появились слезы. Мама протянула ко мне руки и резко выдохнула, готовая вот-вот сорваться на рыдания. Я подошел, присел рядом, обнял и положил голову ей на колени. Она бережно гладила меня дрожащими руками по волосам, по плечам, спине и беззвучно плакала, выдавая слезы едва заметными немыми вздрагиваниями. Да я и сам теперь не представлял, как остановиться. И если бы в этот момент распахнулась дверь камеры и внутрь вошла надзирательница, меня бы наверняка еще тогда упекли в спецзаведение для эмоционально неуравновешенных граждан, с которым еще предстояло столкнуться в ближайшем будущем. Сейчас же я не подозревал, какую жуткую «опасность» несу обществу, выражая неподдельные эмоции в отношении собственной матери и просто сидел рядом с ней, жадно впитывая нежные прикосновения, знакомые с детства.
Я понятия не имел, с чего начинать разговор. Она тоже молчала. Мне хотелось ответов, и по дороге сюда я даже не сомневался, о чем буду спрашивать. Строил планы, в какой последовательности буду это делать. Но теперь, увидев, что на самом деле происходит, все эти вопросы казались мелкими, ничтожными и от того – постыдными.
Я поднял голову с ее колен, посмотрел на заплаканное, уставшее лицо и сказал:
– Я тебя отсюда вытащу.
Она улыбнулась печальной улыбкой и провела большим пальцем по моей щеке, вытирая слезу.
– Бедный мой мальчик, – прошептала она, – Как же ты теперь будешь жить с такой тяжелой ношей? Что же ты так рано постарел?
Мне совсем не хотелось продолжать искать ответы на вопросы об устройстве этого мира, но они сами выплывали из моих собственных выводов. Мама считает, что мои эмоции вызваны преждевременным старением, а значит, пожилые люди каким-то образом обретают утерянную в далеком детстве душу. Иначе, чем еще объяснить материнскую любовь, которой было пропитано сейчас все окружающее пространство? Я ее чувствовал так отчетливо, что она казалась чем-то осязаемым. Достаточно протянуть ладонь и можно кожей ощутишь тепло и заботу, исходящее от матери.
Справившись с первой эмоциональной волной, я, все же, собрался и решил не терять времени.
– Мам, я хочу с тобой поговорить. Но ты должна пообещать мне, что об этом разговоре никто больше не узнает. Хорошо?
Она улыбнулась. На этот раз без печали в глазах. Не говоря ни слова, кивнула.
– Ты уже, наверное, поняла, что я не такой, каким был раньше. Но это не совсем так. Объяснять долго, поэтому ты просто поверь, ладно?
– Я знаю, сыночек. Знаю, дорогой. Не обязательно рассказывать, – поспешила заверить мама, но я перебил ее.