Он и Я
Шрифт:
Но как же себя отвлечь? Чем заняться, чтобы время хоть как-то двигалось вперед? Нужно поискать какое-нибудь оружие! Они ведь вернутся, я должна быть готовой.
Пройдясь по спальне, понимаю, что ночью здесь кто-то побывал. Все, сволочи, подчистили! Ничего мало-мальски острого и тяжелого не оставили. Что ж… В моем распоряжении остаются лишь металлический поднос и увесистый томик Библии. Выбор поистине невелик, и все же хоть что-то. Уже не с пустыми руками.
Подхожу к столу и в который раз сатанею. Тарелка, стакан, даже ложка — все пластиковое. Рассудительно успокаивая
Ждать приходится долго. Ну или мне, на фоне своей природной нетерпеливости, так только кажется… Внутри ведь все клокочет.
Едва из коридора доносятся приглушенные голоса, вскакиваю на ноги. Прижимаясь боком к стене, заношу поднос над головой. Сердце пропускает удар, душа набирается решительности, тело наполняется необходимой силой, и, едва дверное полотно отходит наружу, с раскатистым звоном трескаю входящего по голове.
Отведя руки, беру новый замах и… обмираю. Надо мной возвышается ошарашенный столь «радушным» приемом Тарский. А я… Вижу его и пропадаю… Вселенная начинает вращаться быстрее. Сердце, резко спохватившись, бросается к ребрам и, оттолкнувшись, куда-то оголтело несется. Голова идет кругом. С Таиром, наверное, то же самое творится. Я ведь сильно его огрела.
Боже… Вот это попадалово…
Он, как и всегда, выглядит идеально. Красив. Здоров. Доволен жизнью. Одет с иголочки. Не то чтобы я рассчитывала, что он без меня загибается и от пищи отказывается, но все-таки… Отчего-то трудно на него смотреть. И отвернуться невозможно.
— Ты что, блядь, вытворяешь? — грубо басит и прикладывает ладонь ко лбу.
Опуская руку, смотрит, словно желая проверить, не дошло ли до крови. Если бы мне не было так страшно, я бы рассмеялась.
Господи… Я же не хотела его…
Тарский шагает ближе и вырывает из моих ослабевших рук поднос. Швыряет его на стол, а я стою в какофонии жуткого звона и пошевелиться не могу. Лишь руки опускаю и превращаюсь в статую.
Смотрю на него… Смотрю…
И вдруг понимаю, что раньше нам не доводилось разлучаться на столь долгий срок. Со дня знакомства, на протяжении трех с половиной лет, виделись регулярно. Хотя бы по паре минут в день, хоть издали… Но чаще все же приходилось напрямую контактировать. Обмениваться взглядами, какими-то словами… Видеть друг друга, слышать, обонять, иногда ощущать.
Сейчас же, после двенадцати дней разлуки, подсознательно оцениваю Таира так, словно вижу впервые. Это… Это воспринимается иначе, чем в пятнадцать лет. Он для меня весь мир закрывает. Эмоции волной обрушиваются и с одного маху смывают в штормящую пучину.
Больно сжав запястья, Тарский дергает и подтаскивает меня к себе.
— Я спрашиваю, что ты тут устроила? — каждое слово на отдельные
Ой… Помогает…
Только от того еще страшнее!
— Решила вскружить тебе голову. Буквально. Раз обаянием тебя не взять… — выдаю с придыханием. Таю, как льдинка, в его горячих руках. Усиленно вентилирую воздух, мотаю головой и напоминаю себе, что по его указке меня и закрыли здесь. Подтянувшись на носочках, пытаюсь призвать ту бурю, что бушевала во мне с утра. — Ты заслужил!
— Я тебе сейчас устрою, мать твою, головокружение, — рычит мне в лицо.
Иначе этот приглушенный звериный рокот не назовешь. У меня моментально реакции по всему телу идут. Взрываются фабрики, заводы, пожарные станции и госпитали — бомбит весь мой внутренний мир.
Притянув дверь, Таир какие-то границы замыкает, отделяя нас от всех и вся. Пока тащит к кровати, в моей груди вовсю взлетают снаряды.
— Не смей меня трогать! Не имеешь права! Злиться тут могу только я… А ты…
— Рот закрой, Катенька. По-хорошему прошу.
— А то что?
Наверное, он обучался какому-то определенному боевому искусству, не только боксу. Бросает меня на кровать, задавая идеально-точную траекторию. Оказываюсь на спине, головой аккурат к его паху.
Грешным делом туда смотрю, на натянутую брючную ткань, и в мысли закрадываются какие-то порочные предположения.
Пока я сдаюсь на милость судьбе, то есть самому Тарскому, он явно не о том же думает. Хотя… Вот пусть не прикидывается! О том же, раз уже на пределе. Вздыхает как-то грубо и притискивает ладонью мою шею. Будто скобой к матрасу прибивает, и этого достаточно, чтобы я оказалась обездвиженной. Несколько попыток освободиться перекрывают доступ к кислороду. А уж когда Таир подтаскивает к краю, свешивая головой вниз — в принципе о возможности двигаться забываю. Металлический каркас, жутко перебрав шейные позвонки, впивается между ними острым ребром и дает понимание, что стоит Тарскому еще чуть надавить, получу перелом.
Кровь мгновенно стекает в голову, но я, не теряя упрямства, смотрю на склоненного надо мной мужчину.
— Не хочу, чтобы дошло до жести, Катенька, — мне и тона хватает, чтобы все внутри задрожало от страха. Но он продолжает. — Только ты будто специально судьбу испытываешь.
— Какой еще жести? Не надо… И вообще, не разговаривай со мной, как с ребенком… Это твое «Катенька»… Прекрати…
— Нет, ты не ребенок, Катенька, — намеренно повторяет, вычленяя каждый звук. — Ты хулиганка. И ты перешла черту.
Я не могу понять, чего он добивается. Не знаю, что сказать и как еще отстоять свои права. Как выплеснуть эмоции, которыми именно он, черт его подери, даже на расстоянии меня наполняет?
Что за ерунда?
Благодаря физическому и психологическому воздействию, в голове натуральный круговорот творится, как Тарский и обещал.
— Ты помешала моей работе. Доставила беспокойство и хлопоты людям, которые этого не заслуживают. Устроила тут гонимый беспредел. Кого огреть хотела? Сильвию? Или Виктора? Чем они заслужили?