Она
Шрифт:
Вдруг Аэша умолкла, встала на ноги, поправила платье и, откинув назад непослушные волны волос, подошла к трупу на каменном ложе.
– О, Калликрат!
– вскричала она, и я вздрогнул при этом имени.
– Я должна взглянуть в твое лицо, хотя оно мертво и неподвижно!.. Сколько времени прошло с тех пор, как я убила тебя, убила своей собственной рукой!
Дрожащими пальцами она схватилась за покров и умолкла. Когда она вновь заговорила, это был страшный, хриплый шепот.
– Я могу, имею силу заставить тебя встать!
– прошептала она и положила руки на покров, хотя лицо ее было сурово и ужасно, а
– Но зачем?
– продолжала она печально.
– Для какой цели? Зачем оживлять тело, если я не могу оживить души? Даже если бы ты стоял передо мной, ты не узнал бы меня! Да, твоя возрожденная жизнь была бы моей жизнью, а не твоей, Калликрат!..
Аэша остановилась, потом опустилась на колени, прижалась губами к покрову и заплакала. Это зрелище горя страшной женщины, отдавшейся всецело своей страсти к мертвецу было так ужасно, что я не мог больше выносить его и, повернувшись, пополз назад по темному переходу, дрожа всем телом.
Не знаю, как я дополз. Дважды я падал и полз около 20 минут, пока не добрался до маленькой лестницы. Совершенно обессиленный и до смерти перепуганный, я лег на пол и забылся.
Когда я очнулся, то заметил луч света позади себя, спустился с лестницы, кое-как добрался до комнаты, бросился на ложе и заснул тяжелым сном.
XV. СУД АЭШИ
Первое, что я увидал, открыв глаза, была фигура Джона, который совершенно оправился от лихорадки. Он стоял в луче света, проникавшем в пещеру, и чистил мое платье, потом аккуратно сложив возле меня, но, боясь, что я во сне столкну его, он уложил все на леопардовую шкуру на полу и отошел, любуясь своей работой. Затем он взглянул, есть ли вода в горшке для умывания.
– Ах, - бормотал он, - в этом диком месте не водится горячей воды!
– Как чувствует себя мистер Лео, Джон?
– спросил я.
– Все так же, сэр! Если ему не будет лучше сегодня, он умрет. Я могу сказать, что эта дикарка Устана усердно ухаживает за ним, словно христианка. Она не отходит ни на минуту и наблюдает за ним; жалко смотреть на нее. Схватится за волосы и проклинает все, и клянется на своем диком языке!
Я оделся, закусил в следующей комнате и потом отправился взглянуть на бедного Лео, который даже не узнал меня. Я спросил Устану о нем, она покачала головой и зарыдала. Очевидно, она потеряла всякую надежду, и я решил, что «Она» должна придти полечить его, если может. В это время вошел Биллали.
– Он умрет к ночи!
– произнес старик.
– Спаси Бог, отец мой, - ответил я с болью в сердце.
– «Она» хочет тебя видеть, Обезьяна, - произнес старик, - но будь осторожнее, мой сын! Вчера я думал, что «Она» убьет тебя за то, что ты не хотел ползти, как я. «Она» будет судить в большом зале тех, кто хотел убить тебя и Льва. Иди к ней, мой сын, иди скорее!
Я повернулся и пошел за ним. Когда мы шли, я заметил толпу народа, спешившую на суд. Некоторые были одеты, на других не было ничего, кроме шкур леопарда.
Наконец мы добрались до большой пещеры с площадкой, где находился огромный, странной формы, камень, вероятно, служивший алтарем
Около камня-алтаря собралось множество народа; все стояли в мрачном молчании. На площадке высилось кресло черного дерева, украшенное слоновой костью, с деревянной скамеечкой для ног.
Вдруг раздался крик: «Она»! «Она»!
Вся толпа упала ниц. Дикари лежали, как мертвые, оставив меня стоять, словно я один уцелел от страшной резни. В эту минуту слева появился отряд телохранителей и выстроился по сторонам алтаря. Затем показались немые мужчины в сопровождении немых женщин, которые несли лампы, а за ними - высокая белая фигура, закутанная с головы до ног, в которой я узнал королеву. Она взошла на площадку, села на кресло и заговорила со мной по-гречески, вероятно, для того, чтобы никто не понял ее.
– Иди сюда, Холли!
– сказала она.
– Садись у моих ног и смотри, как я буду судить тех, кто хотел убить вас! Прости меня, если мой греческий язык похож на хромого человека. Я давно уже не слыхала этого языка и говорю плохо.
Я поклонился и сел на скамейку у ее ног.
Тогда, обратясь к начальнику телохранителей, «Она» сказала на арабском языке: «Привести сюда преступников!»
Начальник низко поклонился и ушел вправо.
Наступила тишина. «Она» оперлась головой на руку и глубоко задумалась, а толпа продолжала лежать перед ней, изредка поглядывая на нас. Королева появлялась так редко перед народом, что дикари не могли упустить случая и не посмотреть на ее закутанную фигуру, потому что ни один человек, кроме меня, не видал ее лица. Наконец мы услыхали шаги, появилась стража, а с ней наши убийцы, на лицах которых ужас боролся с равнодушием. Их поставили возле меня. Когда они хотели лечь на пол, «Она» остановила их.
– Нет, - произнесла она, - стойте, пожалуйста, стойте! Скоро настанет время, когда вам надоест лежать…
Она рассмеялась. Раболепный ужас исказил лица несчастных, и мне стало жаль их.
Прошло несколько минут. «Она» внимательно разглядывала каждого осужденного, наконец, заговорила обращаясь ко мне:
– Узнаешь ли ты этих людей?
– Да, королева, приблизительно!
– ответил я.
– Расскажи мне и всему собранию то, что рассказывал про них!
В нескольких словах я описал историю пира и попытку замучить нашего бедного слугу. Рассказ выслушали молча. Когда я кончил, Биллали, лежавший на полу, поднял голову и подтвердил мой рассказ.
– Что вы скажете на это? Не заслуживаете ли вы моего гнева и мести?
– произнесла «Она» холодно. Одной из особенностей этого необыкновенного существа был ее удивительный голос, способный резко меняться.
Ответа не было; наконец один из виновных, крепкий и рослый парень средних лет, заговорил.
Он сказал, что они не получали никаких распоряжений относительно черного слуги и, поддавшись внушению злой женщины, которая уже умерла, хотели поступить с ним по обычаю страны и потом съесть его. Нападение на нас было совершено в припадке ярости, и они очень сожалеют об этом. Он кончил, умоляя о пощаде, или, в крайнем случае, об изгнании их на болота. Но я видел, что сам несчастный мало надеялся на пощаду.