Она

Джиан Филипп

Мне знаком этот тон, которым он заговорил. Знаком этот взгляд, украдкой брошенный на меня, который он тотчас микширует своей самой широкой улыбкой. Ришар долгое время думал, что в нем живет актер – типа Де Ниро, если послушать его, – который только и ждет случая проявиться, и брал уроки целый год: я вижу перед собой результат.

Он отодвигается от стола, скрестив руки на коленях, сгибается пополам, опускает голову.

– На этот раз, Мишель, я принес тебе нечто серьезное. Поверь мне. Кстати, пользуясь случаем, скажу тебе, что твой отказ

в свое время был совершенно оправдан. Ты была права, я был не прав, мне не хватало взгляда со стороны, я грешил гордыней, не будем больше об этом. Забыто. Но это благодаря тебе я осознал мои слабости и смог вернуться к этой работе, которую надолго забросил, в которой изверился, учитывая твои советы, разумеется. Ты не будешь разочарована. Я выложился до донышка, это не слишком сильно сказано.

Он заканчивает свою речь, наклонившись, и достает из-под стола пластиковый пакет. А из этого пакета – свой новый сценарий.

Анна считает, что овчинка выделки не стоит. Я с ней согласна. Ришар плохой сценарист, потому что, в сущности, он презирает кино. Презирает он и телевидение, но оно никогда не представляло для него интереса: телевизор не даст тебе признания, не даст богатства и славы. Когда я говорю, что он презирает кино, я имею в виду, что он думает прежде всего о себе, а то, что не рождено из самопожертвования, – пустышка. Она согласна. Мы перекусываем в баре в центре города, где подают вполне приличные клубные сэндвичи.

Она знает, что это для меня значит, и предлагает взять это на себя, но я благодарю ее и отказываюсь. Это прежде всего наше с Ришаром дело. Мой долг перед ним. Я должна сказать ему правду. Я качаю головой, думая, какая непростая задача меня ждет. Разрушить и построить заново.

Как он это воспримет на сей раз? В глубине души я злюсь на него за то, что он вернул нас на этот путь, вовлек в эту ситуацию, когда мы оба знаем, как она тяжела и какие нас ждут мучения, – мы ведь уже пережили ее, и я считаю этот период самым тяжелым в моей жизни.

Как он может заставить нас пройти через это вновь? Как может расковырять едва затянувшиеся раны? Будь он проклят, в самом деле. Какая молния их поражает, всех этих людей, убежденных в ценности своей работы, когда можно было верить, что они в здравом уме и способны понять, что это скверно, еще не закончив первой фразы? Какой густой грязью залеплены их глаза? Какая слепота парализует мозг? Какие шарики за ролики заезжают в голове?

Я прошу его зайти ко мне домой. Прекращаю работать за час до его прихода и пытаюсь расслабиться. Иду в сад, сгребаю листья, подвязываю розовый куст. Наконец делаю дыхательные упражнения.

Он входит. Я сообщаю ему новость. Секунду мне кажется, что он взорвется, но он просто оглоушен и направляется к ближайшему стулу.

– Вау, – только и говорит он.

– Ришар, качество твоей работы тут ни при чем. Налить тебе вина или чего-нибудь покрепче?

– В чем же тогда дело, если не в качестве? Я хотел бы это знать.

– Ты знаешь, в чем дело. Это индустрия.

У них особые вкусы. Ни ты, ни я ничего не можем с этим поделать. Ты непременно должен укладываться в матрицу. Тебе этого не изменить. Впрочем, это делает тебе честь. Джину? Шампанского?

– Ты находишь, что случай подходящий для шампанского? Мы что-то празднуем? Я чувствую, что ты билась за меня, как львица.

– Это не отвечает тому, что они ищут, Ришар. Кому как не мне знать, я за это получаю зарплату. Но другие могут заинтересоваться. Попробуй в «Гомон». Кажется, они ищут сейчас что-то новенькое. Сегодня надо меняться, или тебя утопят.

– А ты меня поддержала? Сделала хоть что-нибудь?

Я не отвечаю. Протягиваю ему стакан джина с тоником. Он встает и, не говоря ни слова, идет к выходу.

У Венсана такой же окаянный характер, как у него, с ума сойти можно.

Когда мы жили все втроем, они доводили меня до ручки. Мне пришлось оборудовать верхний этаж, чтобы быть в покое, – за свой счет, на этом настоял Ришар, хотя он зарабатывал тогда гораздо лучше, но отказывался потратить хоть один евро на удовлетворение моего эгоизма – он говорил еще: твоя блажь, твой каприз, твой цирк, разнообразил репертуар.

Тон неуклонно повышался. Я чувствовала себя зажатой в клещи, куда ни кинь, всюду клин. Такое впечатление, что я за все платила вдвойне, слышала эхо.

Теперь я говорю с Венсаном, а на улице разразилась гроза, небо внезапно потемнело, и полил дождь. Вдруг повеяло холодом. Воздух пропитывается слабым запахом гниющей растительности. Он сообщает мне, что его берут в «Макдоналдс» и он надеется получить аванс, когда подпишет контракт. Он в своей машине. Говорит, мол, то, что я слышу, – это огромные капли барабанят по крыше, но я не слышу ничего. Он добавляет, что еще раз благодарит меня за поручительство, что это классно с моей стороны, что Жози тоже мне благодарна.

Я пользуюсь минутной паузой в его болтовне, чтобы спросить:

– Ты надеешься получить аванс по твоей зарплате? Венсан? Это ты мне сказал?

Я впервые развожу огонь в камине, когда близится конец ноября. Чувствую себя старой и усталой, притащив несколько поленьев. Реакции Ришара почти хватает, чтобы испортить мне вечер, – этот жест полнейшего презрения, эти надутые губы, – а тут еще дождь и трудности Венсана, который не может собрать сумму, необходимую для первой квартплаты, силы у меня кончаются, и я плачу.

Марти рядом. Этот кот сидел в нескольких метрах, когда меня насиловали. Он спит на моей кровати. Ест со мной. Следует за мной в ванную, не отстает, когда я иду в туалет или в постель с мужчиной. Он замер и смотрит на меня. Но я не кричу, не катаюсь по полу, и он вновь принимается рассматривать свою заднюю лапу, потом долго вылизывается. Я отворачиваюсь.

Ришар звонит мне назавтра и говорит:

– Ты как, отрабатывала на совесть эту роль стервы, которая тебе так идет, или это твоя натура?