Они
Шрифт:
Ломяго воспринял это вполне добродушно. Он знал, что теперь придется вступить в контакт с защитниками Карчина всех рангов и мастей. Родственники, влиятельные знакомые и, главное, вся эта чиновничья свора, которая будет стремиться отбить своего. Что ж, он к этому готов, он на это пошел сознательно — да и давно пора проучить этих зарвавшихся хамов, взяточников и коррупционеров. Шиваев, следователь, с ним, между прочим, вполне солидарен в этом вопросе, да и прокурору Софьину только дай на зуб чиновника, он эту братию терпеть не может. Так что, как говорится, е-два — е-четыре, теперь ваш ход.
— Позвонить хотите? Пожалуйста! — сказал Ломяго и придвинул телефон к Карчину.
Первым делом Карчин набрал номер Линькова. Кратко и четко,
Линьков сообразил не сразу, переспрашивал. Задавал при этом такие вопросы, на которые трудно было ответить. Например:
— Что ж ты им не сунул сразу, Юрий Иванович?
— Обокрали, говорю же...
— Позвонил бы жене, еще кому-то, чтобы привезли.
— Телефон в машине остался.
— Они что, совсем идиоты? Не дали бы тебе телефон, если бы ты сказал, что хочешь попросить денег привезти?
— Тут немного сложнее...
— Что сложнее?
Кое-как, окольными выражениями, Карчин объяснил Линькову: нужен юрист, но не такой юрист, какие работают в структуре самого Карчина, а адвокат. Авторитетный, толковый, знающий. Пусть сейчас же приступит.
Линьков наконец все понял и пообещал немедленно начать действовать.
Ломяго слушал и смотрел, усмехаясь и как бы говоря: ну-ну, посмотрим.
Карчин попросил сделать звонок жене, Ломяго разрешил.
Карчин успокоил Лилю, сказав, что попал по недоразумению в милицию, задержали, абсолютно ничего серьезного, скоро выпустят.
Ломяго на этот раз прокомментировал:
— Не обещали бы раньше времени.
— Я не обещаю, но успокоить ведь надо?
Ломяго согласился и даже разрешил сделать третий звонок, на службу. То, что Карчин узнал в результате этого разговора, его огорчило. Его все ищут, он всем нужен, это понятно, но больше всего звонят и беспокоятся по поводу развлекательного центра: у него ведь первые, они же последние, экземпляры документов, без которых все замерло. Недаром же он их даже в машине не оставил, свернул аккуратно в трубочку и сунул в сумку. Предстоят очень неприятные объяснения: они ведь украдены.
И Карчин после этого разговора спросил Ломяго:
— А что с моим делом? Почему мальчишку, кстати, отпустили? Деньги — черт с ними, там документы очень важные.
— Он несовершеннолетний, не имею права держать. Учитывая недоказанность.
— Какая вам еще доказанность нужна? Поймали фактически на месте преступления!
Ого, подумал Ломяго, как он сразу приободрился и осмелел. И сказал:
— Не так все просто. Свидетелей нет, есть только ваши предположения.
— Как это предположения? Вы же сами вчера...
Карчин не стал продолжать. Мало ли что было вчера. И лучше вернуться к теме не здесь и не сейчас, а когда его выпустят.
Ломяго же сделал сугубо внимательное лицо: дескать, слушаю, что вы имеете мне сообщить? И, не дождавшись, кивнул: молчите? — вот и славно. И вызвал охранника для препровождения Карчина обратно.
18
Их теперь легко распознать, М. М. видит и различает их даже издали. Он сидит на балконе и смотрит, как они идут к метро, к троллейбусам и автобусам, к своим машинам во дворах и на стоянках. Среди них практически нет оккупантов, только прислужники, что, как начал догадываться М. М., фактически одно и то же. Оккупанты где-то прячутся. Напрямую с ними борьбу вести невозможно. Следовательно, надо бороться с прислужниками. Всегда и везде.
Он сегодня проснулся в начале того времени суток, которое люди называют утром. Начало этого периода они еще умеют угадать по восходу солнца, но вот когда утро переходит в день,
Впрочем, неважно.
М. М. встал со своего приспособления для сна и привел его в положение для сидения. На супружеском лежбище — спальном устройстве для двух разнополых людей, находящихся в браке (то есть имеющих официальное свидетельство о социально-экономическом сожительстве), он спит очень редко. Он не понимает смысла нахождения рядом людей, если они не общаются. Это неудобно, тесно, да и просто негигиенично, учитывая регулярный в нашем климате грипп и другие инфекционные заболевания.
В комнате, предназначенной для выведения из организма продуктов химически переработанной пищи и омовения кожных покровов, М. М. все вывел и оросил эти самые покровы влагой из приспособления с дырочками. (Казалось бы, можно просто сказать: водой, но М. М. знает, что это давно уже не вода, а черт знает что, поэтому влага — точнее.) Почистив полость рта и удалив с лица выросшие за вчерашний день и за ночь кончики вторичных половых признаков, М. М. приготовил с помощью высокой температуры огня субстанцию средне-жидкой консистенции на основе влаги и измельченных, обработанных особым способом зерен овса. И употребил ее.
Потом сидел на огороженном выступе из стены, т. е. на балконе, наблюдал за идущими внизу людьми.
Дождавшись, когда проснется женщина, живущая с ним, М. М. попросил ее сопроводить его в лечебное учреждение, обслуживающее территорию, на которой находится их дом.
Там пришлось довольно долго сидеть в очереди у двери с табличкой «Хирург».
Наконец можно было войти.
Мальчик мужского пола... (Ибо есть и девочки мужского пола). Мальчик мужского пола лет сорока... (Точно так же бывают и девочки лет сорока, но и женщины лет восьми.)... Мальчик мужского пола лет сорока, в белом халате, энергичными звуками изо рта, сопровождавшимися колыханием его довольно рыхлого тела, привлекал к себе сексуальное внимание своей ассистентки, женщины женского пола, лет двадцати, с довольно красивыми по современным меркам геометрическими параметрами тела. С неохотой прекратив это занятие, он обратил внимание на М. М. Продезинфицировав руки с помощью куска моющего вещества, он размотал с головы М. М. белое и узкое полотно, издал губами высокий и резкий звук и сообщил, что с такими повреждениями нужно обращаться в больницу. М. М. сказал ему, что уже был там, его отпустили. Мальчик велел женщине подать какую-то мазь и обработал ею рану, говоря при этом, что за последствия он не отвечает. После этого начал записывать что-то быстрым равнодушным почерком. М. М. потребовал показать. Мальчик переглянулся с женщиной и спросил с хамской улыбкой (т. е. улыбкой раба жизни, оказавшегося хозяином какого-то ее момента):
— Вам-то зачем?
— Надо, — твердо сказал М. М.
Мальчик пожал плечами и дал прочесть. Там значилось:
«Жалобы: боль в голове вследствие падения и ушиба, легкое головокр-е. Осмотр: ссадина, рассечение кожи. Диагноз: ушиб головы, повр. кожи. Лечение: мазь...» — что-то латинскими буквами, потом еще латинскими буквами и еще латинскими буквами — сразу несколько названий.
— Не пойдет, — сказал М. М.
— Не понял, дедуля! Что значит не пойдет? Кто из нас тут врач?
М. М. не стал отвечать на глупый вопрос. Да, он не врач, но и мальчик не врач или не в первую очередь врач. В первую очередь он послушный прислужник режима. Режим, как теперь понимает М. М., значительные усилия направляет на то, чтобы его не заметили. Поэтому все плохое, что бывает с людьми, он склонен преуменьшать. Вот и дает соответствующие задания лекарям. Теперь понятно, почему раньше, когда М. М. случалось прийти в поликлинику, если называть ее общепринятым фальшивым словом, ему всегда писали вместо гриппа простуду, а вместо сердечной боли — «неприятные ощущения в области сердца». И тому подобное.