Они
Шрифт:
Килил поинтересовался как бы между прочим, не приходил ли кто? Она удивилась: кто может прийти? Твои друзья к тебе не ходят, да ты и не водишься, я смотрю, ни с кем. Кто мог прийти?
Да я так, сказал Килил.
17
К ним никого не подселили ни вечером, ни ночью, а утром принесли чай в пластиковых стаканах, несколько кусков хлеба и даже кусок колбасы, довольно большой. Карчин ел с отвращением, но старательно: набирался сил.
— Кормят, значит, мы им еще нужны, —
Карчин не отозвался. Он выстроил план поведения. Не возмущаться, не сопротивляться, выразить готовность к сотрудничеству. Изобразить даже покаяние. Вернее, страх. Они же любят, чтобы их боялись. Что им нужно? Ясно что — деньги. Пообещать. Тысячу, десять. Заставят написать какую-нибудь бумагу — написать, ничего страшного. Лишь бы выйти на волю, и все повернется для них другим боком. Таким боком, что они запомнят на всю жизнь.
Карчин аккуратно постучал в дверь. Открылось окошко, показалось лицо охранника. Уставилось.
— Ваш этот, лейтенант, он уже здесь? — спросил Карчин.
— У нас лейтенантов много.
— Ну, такой... — Карчин описал Ломяго.
— Это Игорь, Игорь Денисович. Не видел.
— Когда придет, скажите ему, пожалуйста, что я готов.
— Чего готов?
— Он поймет. Скажите — готов.
Геран после этого диалога некоторое время молчал, а потом спросил со всегдашней своей улыбкой:
— Действительно надеетесь на его понятливость?
И Карчин опять ему ничего не сказал.
Геран же, испытывая беспокойство, думая об Ольге, гадал: зачем его держат? Попытаются содрать денег? Надеются с его помощью подействовать на Килила? Обвинят в нападении на милиционеров? Или для острастки? Или просто так, ни за что — держат и держат, не задумываясь, зачем? Очень, кстати, возможный вариант.
Карчина вскоре увели.
Ломяго встретил его сухо, официально.
— Ну? — спросил он. — Как построим дальше отношения? Будете опять скандалить?
— Ничего я не буду, — сказал Карчин, и Ломяго кивком головы отправил сопровождавшего Карчина охранника за дверь.
— Слушай, лейтенант, — сказал Юрий Иванович. — Я погорячился, согласен. Мы все погорячились вообще-то.
— Я не горячился.
— Допустим. Я что хочу сказать. Давай разойдемся по-хорошему.
Ломяго удивился несуразности формулировки:
— Что значит разойдемся? У нас тут не базар и не это... Не дома на кухне муж с женой. Разойдемся... Скажет тоже.
Карчин понял, что придется ублаготворять милиционера больше, чем он намеревался.
— Слушайте, товарищ лейтенант, — сказал он почти просительно, — вы же понимаете, о чем я.
— Не понимаю! — холодно сказал Ломяго.
— У меня серьезная работа. Семья. Репутация. Мне скандал не нужен. Я человек ответственный, не жулик какой-нибудь. То, что произошло, это же недоразумение. И я готов его разрулить любым способом. Любым, понимаете?
— Ясное дело, что готовы. Дошло, наверно, что с вами тут не шутки шутят! Человека чуть не угробили,
Слово «срок» Карчину не понравилось, но зато интонация Ломяго ободрила. Эту интонацию он знает наизусть: сварливая, фальшиво-гражданственная интонация мелкого служаки, который кочевряжится, набивая себе цену.
— Да все я уже понял! — сказал Карчин с должным смирением, обещая себе в душе, что Ломяго жестоко отплатит ему за каждую минуту унижения. — Я поэтому и говорю: на все готов.
— Вот и хорошо, — похвалил его Ломяго. — Значит и нет вопросов. Отдыхайте, ждите. Завтра к вечеру переведем вас в сизо, потому что больше чем трое суток держать тут не имеем права.
— Какое еще сизо?
— Следственный изолятор, — охотно объяснил Ломяго.
— А тут что?
— А тут КПЗ, камера предварительного заключения. То есть временного содержания.
Опять всколыхнулись в Карчине гнев и злоба. Встали комком в горле так, что возникло физическое ощущение помехи, хотелось сглотнуть, но горло вдруг так пересохло, что не получалось. Помолчав, он сказал:
— Товарищ лейтенант, зачем эти меры? Я законопослушный гражданин. Давайте дам подписку о невыезде, залог внесу, что там еще надо, я не знаю.
— И я не знаю! — не утешил его Ломяго. — Не я теперь решаю эти вопросы, между прочим.
— А кто?
— Следователь. И даже не он, а прокурор, у него сейчас дело на рассмотрении.
— Даже так?
— А как еще? У нас тут не частная лавочка: захотел — взял человека, захотел — отпустил! Я свою работу выполнил, дальше с вами начнет следователь работать и так далее. У нас ведь как? Один рыбу ловит, другой потрошит, третий жарит. Я только ловлю, — поделился вдруг Ломяго особенностями своей работы.
Это хуже, думал Карчин, глядя на Ломяго и догадываясь, что тот по каким-то причинам не может или не хочет уладить дело полюбовно и с материальной пользой для себя. Это хуже — с одной стороны. С другой, если теперь всему дан официальный ход, если все легализовано, то можно будет пустить в действие нормальные рычаги. Для этого требуется только одно: позвонить Линькову. Линьков его попечитель и покровитель, Линьков в курсе его дел, Линьков сам дважды был под следствием и знает, что к чему.
— Игорь Денисович, — сказал он, и у лейтенанта чуть вздернулась бровь: подследственный уже имя-отчество разузнал, знак добрый! — Игорь Денисович, вы даже не представляете, сколько на мне всего! Я веду несколько государственно важных проектов, «Стар-трек» в том числе, наверняка слышали, газеты то и дело пишут. Не говоря о том, что жена сейчас сходит с ума, она же не знает, где я, а позвонить вы не разрешили, — упрекнул Карчин. Но упрекнул мягко, чтобы не злить лейтенанта, не упрекнул даже, а сочувственно пожурил: понимаю, дескать, что ваша служба и опасна, и трудна, поэтому не во всем скрупулезны бываете.