Они
Шрифт:
А Ольга, слушая, думала, что мужчина видит в ней только жилетку, в которую можно поплакаться. Выспался, отдохнул, почему теперь не пожаловаться? Они привыкли, что русская баба лучше всего годится именно для этого: утешит, пожалеет, посочувствует. А нет уже, не то время, жалеть вас так же опасно, как детей баловать, начинаете зарываться, дерзить, капризничать. Любить вас еще можно, любовь чувство безответственное и, главное, неподконтрольное. А как появляется этот интерес к мужчине — загадка природы. Фокус. Парадокс. С какой стати она любила отцов своих детей, которые, если вдуматься, хоть и были люди интересные, но все-таки подлецы? А потом полюбила Герана, который и интересный, и не подлец. А теперь вот сидит и понимает,
И, когда Карчин задал какой-то вопрос, чтобы услышать обычное женское: да уж, дескать, понимаю уж, такова жизнь уж, он услышал совсем другое:
— Я думаю, Юрий Иванович, вы и без меня сами все знаете. Не любите вы никого, вот и вся проблема. Себя разве... да и то не чересчур, чтобы не переутомиться.
Карчин немедленно оскорбился:
— Здравствуйте пожалуйста! Еще ничего не знаете обо мне, а уже приговорили!
— Да все я знаю, — невежливо поднялась Ольга, прекращая разговор. Пусть мужчина обидится на нее, пусть разозлится, пусть считает ее стервой. Так оно лучше. Пора Герана будить да и покормить их чем-нибудь.
Леонардыч возился весь день, но при этом оказался ловким не только на язык. Он отлично все выправил и даже «подстучал жестянку», как он выразился. Машина выглядела вполне удовлетворительно. Ехала же, когда Карчин опробовал, легко и гладко, как раньше.
Что ж, пора было удаляться: коллектив лесхоза продолжил гульбу, к вечеру становясь все веселее и посматривая на гостей (вернее, преимущественно на Карчина) не весьма приветливо, и мог в результате сделать из утренних теоретических выкладок Леонардыча какие-нибудь неприятные практические выводы на классово-экономической основе — с последствиями для Карчина самыми непредсказуемыми.
11
Килил опять пошел к лесу поискать грибов. Пройдя через дачи и обогнув полигон (его отогнал солдат с флажком), он поднялся к деревьям и стал ходить среди них, но грибы не попадались. Вышел на большую поляну, и тут с ним случилось то, чего никогда не бывало в его жизни. Он вышел на эту поляну, посмотрел вокруг, и вдруг что-то у него внутри будто вспыхнуло. Он почувствовал радость, которую не с чем было сравнить, разве что с той дурью, которая на него нашла, когда он однажды, храбрясь, понюхал предложенный соседскими пацанами пакет с какой-то жидкостью (и, кстати, потом страшно болела голова), но гораздо большую, какую-то просто невместимую. И Килил, гикнув, засмеявшись, стал бегать по траве, валяться, кататься, вскакивал, опять бегал, потом упал, обнял руками землю и прижался к ней лицом. Перевернулся на спину и долго так лежал, глядя в небо.
Возвращался светлый, тихий и почему-то очень усталый.
И увидел сверху, как от пруда к дачам идут люди. Пятеро-шестеро маленьких и один большой. Килилу они сразу не понравились. Он спускался, присматриваясь, и вот разглядел, что большой — тот самый старик-пьяница, который обворовал его, Чекмарь. А рядом те, что напали на него и завладели удочками, розовато-фиолетовые волосы старшего уже хорошо видны.
Килил все понял. Пьяницы — народ болтливый, Чекмарь наверняка рассказывал всем подряд, как ему повезло встретить картавого дурачка с деньгами, который собирался купить дом, а местные мальчишки это услышали и в свою очередь рассказали Чекмарю про пацана, который, скорее всего, этот самый дурачок и есть, картавых на свете не так уж много. (Надо, кстати, узнать, лечится это или не лечится.) Очень может быть, что кто-то уже выследил, где обосновался Килил, и
Килил тоже направился к своему дому, но не по дачным улицам, а прямыми тропами и лазами через участки и заборы. Осторожно подкрался. Компания была уже в доме. Слышно: говорят, смеются, вот что-то разбили, наверное, банку абрикосового варенья, которую он нашел вчера в одной из брошенных дач, на банке наклейка и выцветшая надпись: «июль 1999 года», варенье оказалось вполне сохранившимся и очень вкусным. Килил подумал сердито: ну, пришли, ищете, но зачем обязательно что-то бить? А больше всего его беспокоило, что они сейчас найдут люк и залезут в подпол. Там продукты, но не их жалко, там еще и патроны, которые он положил в пустую стеклянную банку из-под кофе с плотной крышкой.
Килил стал пробираться к веранде, чтобы заглянуть, размышляя: может, их напугать чем-нибудь?
Прячась в кустах, подполз, посидел на корточках, прислушиваясь. Потом стал медленно поднимать голову. И тут услышал сзади тонкий, совсем детский голос:
— А чё это ты тут делаешь?
И сразу после этого:
— Он тут, тут, тут!
Килил вскочил, побежал, споткнулся, хотел подняться, но на него со всего маху кто-то упал, а потом еще, стали кричать, теребить, рвать одежду, Килил не отбивался, прижимаясь к земле животом: там был пакет с деньгами.
— Ну, ну, не балуй! — послышался сиплый голос Чекмаря, и его корявые руки начали грубо ощупывать Килила. И добрались до пакета, рванули. Килил взвизгнул, по-собачьи ляскнул зубами, хотел вцепиться в руку старика, но тут его ударили по голове.
Он не потерял сознание, но как-то вдруг сразу обессилел.
Он слышал, как они лезут, убегая, через забор — торопливо, молча (а чего говорить, дело сделано!)
— И только рыпнись! — закричал издали Чекмарь. — Я это все в милицию сдам, а появишься, и тебя сдам! Пусть спросят, откуда у тебя такие деньги! Ворюга!
Килил побрел к дому, лег и до вечера лежал без движения, не ел и не пил. Придумывал, что сделает со стариком. Планы были разные. Например: пойти на полигон и попробовать найти автомат. Патроны-то уже есть. Прийти с автоматом к старику: ты хотел денег? — получай! И в живот ему. Чтобы кишки наружу вывалились. Но автомат вряд ли получится найти. Надо сделать что-то самодельное. Тоже не получится, нет инструментов, да Килил и не знает, как. Обидно, патроны есть, а выстрелить нечем. Стрелять даже и не обязательно, лишь бы напугать и заставить вернуть деньги. Если прийти без оружия, старик не отдаст. Он спрятал их, наверно, где-нибудь. И с пацанами поделился: когда много — не жалко.
Чем дольше Килил думал, тем отчетливей понимал: денег не вернуть. А жить тут без денег не получится. И не дадут. В самом деле милицию позвать могут.
Под вечер он начал готовиться к тому, что задумал в итоге своих размышлений. Он назвал это — прощальный салют. Взял банку с керосином, изорвал на тряпки старую простыню, обломил у лопаты черенок, чтобы было легче ее нести.
Вышел к дому Чекмаря. Там был тихо. Килил посидел полчаса, подождал. Потом осторожно открыл дверь, проник в дом. Так и есть: Чекмарь храпит на постели. Рядом какая-то тетка. На полу, на подоконнике, везде — бутылки, палки колбасы, сыр целыми кругами, бананы, апельсины, хлеб... Килил набрал полный рюкзак: пригодится в дороге. Подумав, сунул туда еще несколько бутылок водки. Вышел, притворил дверь, приставил к ней крепкую доску. Обогнул дом. Из двух окон одно заколочено, второе со ставнями, облезлыми, но целыми. Сейчас будет очень весело: он начнет окунать тряпки в керосин, класть на лопату, поджигать и кидать в дом. Во все места, чтобы сразу везде загорелось. А после этого кинет туда патроны, закроет ставни и подопрет, чтобы не вылезти. Жалко, не увидит, как старик, весь в огне, будет метаться по комнате. А со всех сторон выстрелы. В кино такие картинки очень хорошо смотрятся.