Они
Шрифт:
13
В Гоше все дрожало и кипело, он по горячим следам написал о происшедшем Супер-драйверу, оговорив в конце, что он не жалуется, а просто информирует. Супер-драйвер ответил быстро:
Super-driver. Убивать их мало. Обязательно накажем, только пожже. Потерпишь?
Goshа. Конечно.
Super-driver. А чего им было надо от твоего отчима?
Goshа. Не знаю.
Suрег-drivег. А твой брат не отдал ему деньги?
Gоshа. Вряд ли.
Super-driver. А они еще не вернулись? И он не нашелся?
Gosha. Нет.
Suрег-driveг. Он не дурак, чтобы ехать туда, где найдут. Я бы на его месте в Москве прятался.
Gоshа. Я тоже так думаю.
Super-driver. Если появиться, ты с ним поговори. Мы тут кстати решили вопрос о твоем приеме. Но ты должен знать: вступительный взнос 5000 $. Если не нравиться, скажи сразу.
Gosha. Нe нравится. У меня таких денег никогда не будет.
Super-driver. Будут. Возьмешь у Карьчина или брата. Для них это немного.
Goshа. Так они и дали. С какой стати? И брат не даст, а этот тем более.
Super-driver. Меня не интересует, как ты будишь брать и под каким предлогом. Если брат, то я бы своему брату дал бы без предлога. А Карьчину скажи, если хочет, чтобы от него отстали, пусть платет. Или будут за ним самолетики летать до самой смерти.
Gоshа. Это задание?
Super-driver. Какое задание, я сказал, вступительный взнос. Много? Я считаю — нормально. Другие платят. У нас будет партия богатых людей.
Gоshа. А если у кого-то нет таких денег?
Super-driver. Находят. В Москве всегда можно найти 5000. Некоторым снижаем до 3 и даже 1, но тогда у них испытательный срок, им не доверяют ничего серьезного, они не имеют права личьно общаться с драйверами и тем более со мной.
Gоshа. Можно подумать?
...
Gоshа. Мне просто надо сообразить, как это сделать.
...
Goshа. Я согласен.
...
Gоshа. Сколько даете времени?
...
Gоshа. У меня что-то со связью.
...
Gosha. Ты нарочно молчишь?
...
Gosha. Ну и х... с вами!
14
Добравшись до деревни Вотрино, где жила мать Ольги, они узнали, что Килил здесь не появлялся. В общем-то, все к этому были готовы: чем больше было дорожных мытарств, тем нелепей представлялось это путешествие, тем отчетливей понимали и Ольга, и Геран, и Карчин, что все кончится ничем и затеяно абсолютно зря. Хотя, пожалуй, у Ольги была все-таки надежда, но надежда самовнушения, самоуговора.
Очень устали.
Мать нажарила большую сковородку картошки, достала соленые огурцы, сало, самогон.
— Сама-то не пью, — объяснила она, выпивая первую рюмку за приезд гостей, — а мужики у нас жуткое дело, как лакают! Просто без просыпу. Вот я на них и стараюсь.
— Травите помаленьку, — шутливо сказал Геран.
Мать шутки не поняла, обиделась:
— Травят, кто технический спирт достает и с него сусло делает, а я гоню чистый зерновой самогон! У меня все берут и хвалят — и ни одна собака не отравилась!
Карчин выпил с большим удовольствием, а потом еще и еще.
Оказалось, что и Юрий Иванович, и Ольга особенно любят песню «На Муромской дороге». Сначала у них не ладилось, не могли договориться, кто каким голосом поет, Карчин утверждал, что это без разницы, лишь бы в ноту, а Ольга настаивала, что он должен понизиться в бас, а она возьмет выше. Наконец получилось, на голоса или просто так, неважно, главное — хорошо. Геран, улыбаясь, слушал. Он эти песни тоже знает и мог бы спеть, но бог голоса не дал.
Юрий Иванович, подсев к Ольге, закрыл глаза, раскачивался и обнял ее за плечи — как бы в забытьи. Русские, подумал, глядя на него Геран, обладают удивительной особенностью: будучи и без того пьяными, они умудряются в этом состоянии еще и изображать пьяных, наигрывать. Может, для того, чтобы дать понять окружающим: я только притворяюсь, а на самом деле — как стекло! Ольга шевельнула плечами и грозно посмотрела на Карчина, но тут же смягчилась: поскольку песня, момент артистический, не настоящий, то — можно.
Потом заспорили, что еще петь.
Геран пошел во двор по надобности.
Там задержался, курил, смотрел на звезды, думал о чем-то хорошем и неопределенном. Стоял и думал так довольно долго. Потом бросил окурок, пошел в дом.
Жена и Карчин его не услышали: целовались. Юрий Иванович, не владея собой и хмелем, шарил руками по Ольге, она отталкивала его руки, но поцелуя не прекращала и то ли вздыхала, то ли постанывала: звуки Герану знакомые.
Геран хотел тут же выйти, но не успел: Ольга открыла глаза и увидела его. Оттолкнула Карчина так, что тот потерял равновесие и рухнул со стулом на пол. И не вставал, осененный идеей, вытекающей из его положения: дескать, пьян до потери сознания, не соображаю, что делаю. Подполз к коврику у дивана и положил голову на руку, словно собираясь тут же и заснуть.
— Такие вот дела, — сказала Ольга. — Пели, пели — и вот... Бывает...
Геран вышел.
Ему было грустно, но если бы кто увидел его лицо, изумился бы: Геран усмехался.
Он этот вопрос давно для себя решил, вернее, даже и не решал его, а понял особенность своей натуры: в отличие от подавляющего большинства мужчин, он готов понять и простить измену любимой женщины (и приходилось уже понимать и прощать), он готов даже на большее — признать, что может кто-то найтись лучше и достойнее его. Или не лучше, не достойнее, а просто возникнет любовь, и что тут поделать? Человек человеку принадлежать не может и не должен. Конечно, если это чувство принадлежности взаимно и естественно, если оно надолго, а у некоторых, говорят, на всю жизнь, тогда счастье. Но счастье слишком редкое. Во многих случаях принадлежность вынужденная, вымученная, насильственная. А главное, зачем это вообще называть изменой? Любовь, увлечение, пусть даже мимолетно вспыхнувшая симпатия — очень редкие состояния в нашей жизни, и если у кого это возникло, надо радоваться, так считает Геран. Да, больно, грустно, но ты ведь не животное, чтобы понимать и ощущать только собственную боль.