Они
Шрифт:
— Мы помочь готовы, если что.
А Чугреев спросил Ломяго:
— У них обыск делали?
— Я смотрел, но еще не помешает, — ответил за Ломяго Карчин.
Милиционеры вошли в вагончик и тщательно все обшарили. После этого ходили по территории, заглядывая во все углы. Тщетно. Чугрееву все это надоело, и он пошел о чем-то говорить с братьями. Наверное, решил напомнить их недавние слова о готовности помочь. Он всегда был человек горячий, но быстро остывающий и предпочитающий синицу в руках журавлю в небе, хотя однажды, выпив, приставал к Дяткину, оперу с университетским
— Вальдшнеп, — уточнил всезнающий Дяткин.
— Точно. Вальшнеп. Так вот. Потом зажарили этих уток — и что? Жрать нечего фактически, мясо рыбой и тиной воняет. А тоже — дичь!
Итак, Чугреев пошел беседовать с братьями, а Ломяго, уже всерьез злясь, сказал Килилу:
— Ну пацан, довел ты меня! Последний раз спрашиваю: куда дел?
— Не брал! — ответил Килил.
— Поехали с нами тогда. Посидишь там, подумаешь.
— Он несовершеннолетний, — сказал Геран. — Разве это можно?
— Можно, — заверил его Ломяго. — Еще как можно! Кстати, папаша приемный, документы дай глянуть.
Только сейчас Геран вспомнил, что незнакомый милиционер унес с собой его паспорт, и сказал об этом Ломяго.
— Так! — удовлетворенно сказал лейтенант. — Мы и без документов, к тому же!
— Забрал ваш коллега, я же говорю.
— Откуда я знаю, забрал или не забрал?
— Вот он видел.
— Я не видел, — отрекся Карчин.
Геран возмутился, хотя и продолжал говорить почти ровно и с улыбкой:
— Послушайте, вы же интеллигентный человек, как вы можете? У меня хорошая память, я помню, как давал ему паспорт, а вы стояли рядом и смотрели!
— Откуда я знаю, что вы ему давали? Мне до этого было?
Геран понял. И сказал ему и милиционеру:
— Ясно. В оборот меня хотите взять?
— А не нравится — подействуй на своего щенка! — посоветовал Ломяго. И нагнулся к Килилу. — Сейчас и папашу твоего засадим тоже, хорошо это будет?
Килил, глядя в землю, сказал:
— Он мне не отец.
— Фактически не отец, а юридически отец. Понял — или объяснить?
Килил понял, но его это не интересовало. Он был удивлен, что сумки не оказалось в трубе. Он туда ее кинул, он слышал, как она там упала. Куда же делась? Взяли Самир и Расим? Как догадались? Чем достали? Он-то, Килил, уже придумал: найти длинную палку, вбить гвоздь в конец, загнуть. Или они уже это сообразили? А если так, то признаваться нельзя ни в коем случае, это теперь получается — чужую вину на себя взять. Пусть хоть убивают, гады.
А Чугреев вел беседу с братьями:
— Что получается, уважаемые? У вас и так тут неизвестно что творится, половина людей без регистрации, я точно знаю. А теперь еще
Расим хмуро смотрел в окно, сдерживаясь. Он терпеть не мог эту русскую привычку прикрывать личный интерес служебным. Все люди, все жить хотят, скажи, сколько тебе надо, возьми и уходи!
А Самир кивал, соглашаясь с Чугреевым. Вздохнул:
— Мы стараемся порядок смотреть всегда. Претензий никогда нет. А что этого человека сын своровал, мы за чужими детьми не можем смотреть. У меня своих трое детей, никогда никто не украдет. Украдет — руку отрублю сразу. У нас чужое никогда не возьмут, даже если просто лежит. (Конечно, он имел в виду — чужое у своих. У чужих чужое брать — не грех.)
— А у нас чужое запросто берут, так, что ли? — поймал Чугреев Самира на слове. Тот спохватился и хотел сказать, что не имел в виду ничего такого, но Чугреев уже развивал тему: — Такого, значит, о нас мнения? А зачем приехали тогда? Если мы вам не нравимся, зачем приехали? Мало того, что приехали, вам еще тут и не нравится! Не нравится — до свидания, никого не держим! А если хочешь жить здесь, будь добр уважать! А то я поеду к вам и заведу у вас свои порядки, вам понравится?
У Расима даже щека дернулась, настолько дико ему показалось, что этот человек может приехать к нему на родину и попытаться завести свои порядки. Чугреев это сразу зафиксировал:
— Не нравится? А почему мне должно нравиться? А? Не слышу!
Он глядел на Расима, и тому пришлось отозваться:
— Вы меня спрашиваете?
— Тебя, а кого еще? Вопрос: почему мне должно нравиться?
Расим ответил, тщательно подбирая слова, ответил так, как мог бы ответить старший брат:
— Никто не говорит: нравится — не нравится. Мы говорим: всем жить надо. Вот и все. Нормально жить надо между собой.
— Так вы не хотите! — воскликнул Чугреев. — Вы же охамели совсем! Недавно был без формы, сел в машину, извозчик из ваших, болтливый такой, начал поливать: ездят все плохо, дороги плохие, деньги с него все берут, Москва плохая, русские плохие... Я терпел, терпел, а потом спрашиваю: слушай, а если бы я приехал к тебе, стал бы тоже извозом заниматься, а ты бы сел, и я бы начал: у вас плохо, дорогие плохие, вы все плохие, как бы тебе понравилось? И знаете, что он мне сказал? Я бы, говорит, вам за такие слова руль повернул, чтобы вы врезались за оскорбление. Ты понял? — спросил он почему-то одного Расима. Догадался профессиональным чутьем, кто тут слабее на нервы. — Ты понял, нет? Нас оскорблять можно, а вас нельзя, вот ваша философия!
— Мы за дело оскорбляем! — не вытерпел Расим.
— Ага, за дело! — того и ждал Чугреев. — А вас не за что? Вы святые? На торговле не наживаетесь, с документами все в порядке, налоги платите?
— Вам мы платим! — закричал Расим и одновременно Самир закричал на брата по-азербайджански:
— Выйди отсюда!
Расим вышел, а Самир сказал Чугрееву:
— Ты не сердись на него, капитан. Давай не будем про это. Зачем? Не мы порядки устанавливаем. Сегодня так, завтра по-другому, люди остаются, правильно? А договориться можно всегда.