Оно

Слаповский Алексей Иванович

— В общем-то нет, — кивнуло Валько.

Почти все, что говорил ему Сотин, показалось Валько бредом, завиральностью, но сквозь это проглядывали какие-то крупицы чего-то такого, что заставляло его внимательно слушать, и что, пожалуй, в самом деле имело отношение к нему.

— Я бы на твоем месте устроил из своей жизни великолепную игру! Ты же запросто можешь быть один день женщиной, другой — мужчиной. Ты можешь позволить себе совершать все, потому что совесть тоже половая категория, так я считаю. Или у тебя все-таки есть совесть?

Валько улыбнулось и ответило уклончиво:

— Более или менее.

— Вот! —

воскликнул Сотин, будто Валько не уклонилось, а подтвердило. — Я бы на твоем месте проводил эксперименты и выяснил пределы своей свободы. Мне кажется, у тебя этих пределов нет! Не должно быть!

— А ты бы сам над собой провел эксперимент, — предложила Стелла. При этом не подстрекала, а — видно было — хотела услышать, что ответит Сотин.

— Не могу! Рад бы — пол помешает! Я пробовал, ты же знаешь.

— Ну да. Напиться, прохожих матом ругать и по морде получить — серьезный эксперимент. Его вся мужская часть России каждый день проводит. Да и женская уже тоже, — вздохнула Стелла.

— Не слушай ее, — сказал Сотин Валько. — Я бы на твоем месте экспериментировал и вел дневник.

— А потом отдал бы его тебе?

— Не обязательно. Хотя, я мог бы помочь это даже опубликовать. На Западе. Будет бешеный успех, обещаю. Что смотришь? Счастья ты своего не видишь, вот что я тебе скажу!

— Я буду счастлив, если ты мне чаю предложишь.

— Да пожалуйста!

Сотин посмотрел на Стеллу.

Она пожала плечами.

— В твоем доме гость, хозяйка! — сказал он шутливо, но при этом довольно сердито.

— Твой гость, хозяин! — парировала Стелла.

— Вежливая ты, — попенял Сотин.

— Не меньше тебя. И ты же меня не за это любишь. Тебя же домохозяйки не интересуют, сам говорил. Тебя интересуют парадоксальные люди, правда? Так вот, я парадоксально отказываюсь подавать вам чай. Чтобы ты меня не разлюбил за банальность.

Сотин фыркнул, но, кажется, остался доволен словами Стеллы. И даже глянул, уходя, на Валько с некоторой горделивостью: вот, дескать, какая остроумная жена у меня, оцени!

А Стелла, оставшись с Валько, спросила:

— Вы давно его знаете?

— Десять лет. Даже больше.

— Как он вам кажется?

— В каком смысле?

— Ну, вообще?

Валько пожало плечами.

— То есть — не очень изменился?

— Да не особенно. А что?

— Слишком он увлекся своей научной деятельностью. Раньше его интересовали и нормальные вещи. Практические. Умел одеваться, например, знал в этом вкус. Любил, чтобы хорошие вещи были. До мелочей: бритва, зубная щетка, понимаете? А сейчас как-то махнул на это рукой. Ходит в одних джинсах полгода, даже постирать не дает, усы отпустил, висят...

— Ничего особенного. Человек науки. Они все такие.

— Да нет, тут сложнее. Если бы только теории, у него и в жизни какие-то идеи. Я, например, хочу ребенка. А он говорит: я точно знаю, что от меня родится псих. Мне кажется, у него именно с головой не все в порядке. Как вы думаете?

Валько пожало плечами. Не первый раз ему приходилось удивляться, как легко и женщины и мужчины выдают самые интимные тайны своих партнеров абсолютно постороннему человеку. А Стелла тихо и торопливо рассказала, что и насчет научной работы Сотина она тоже сомневается: что-то пишет,

пишет с утра до ночи, вернее, больше ночью, а результатов не видно. Говорит, что три главы написал, а где эти три главы? А основную работу в клинике запустил, хорошо, что папа еще при деле, прикрывает его, а что будет потом?

Говоря это, она прислушивалась к звукам на кухне.

Наконец, все выложив и не дождавшись от Валько какой-либо оценки (возможно, и не ждала), спросила деликатно, осторожно:

— Вам тяжело, наверно?

— Бывает.

— А не хотите что-то сделать? Сначала операция, потом гормональная терапия. У меня отец — хирург, частным порядком практикует, решает проблемы. У женщин бывают такие операции, после которых они становятся мужеподобными, страдают, он помогает им. Сейчас это почти легально.

— Спасибо.

— Могу даже дать его телефон. Хотите?

— Да.

Стелла написала на клочке бумаге телефон, имя, отчество и фамилию своего отца. Валько взяло бумажку, хотя знало, что в ближайшее время обращаться к нему не будет. И не в ближайшее тоже.

41.

Разговор с полубезумным (таким он ему показался в своем псевдонаучном самолюбивом рвении) Сотиным взволновал Валько больше, чем оно того хотело.

Оно поняло, что мысли, внедренные в него Сотиным, давно в нем жили и зрели. Действительно, всю жизнь искавшее, чем определиться, как определиться, в чём определиться (хотя бы внешне), и даже находившее (то вдруг в стихах, то в комсомольской работе, то в отшельничестве), оно вдруг поняло, что его определение — в неопределенности. Сотин прав, ему дано большое преимущество. Другие появляются на свет сразу в более или менее затвердевшей форме, а оно как вода, которая может принять форму любого сосуда, в который ее нальют. Причем, оно само этот сосуд и может сформовать, что ценно.

Это интересно. Это привлекательно. Надо это попробовать.

И — записать. Сотин и в этом прав, может получиться занимательно. Не обязательно для публикации, можно — для самого себя.

42.

21.04.91.

Сегодня я мужчина. Попросил Александру исчезнуть. Она сначала упрашивала оставить ее, потом начала наглеть (это у них семейственное). Пришлось вышвырнуть ее вещи на лестницу. Она попыталась трясти передо мной своими тощими мышцами. Я завернул назад ее руку (насмотрелся, как это делают дружинники и милиционеры), вывел на лестничную площадку и дал пинка под зад. Она слетела по ступенькам, упала и закричала:

— Ты мне руку вывихнул!

— Вернешься — голову вывихну!

23.04.91.

Сегодня я мужчина.

С утра мучило: почему я не шантажировал в свое время Мадзиловича так же, как он меня? Почему я не догадался сказать, что, если он разболтает про меня, я точно так же всем расскажу про его дочь—сына?

Простейшая вещь не пришла в голову! Загадка.