Опальные
Шрифт:
— Ни единого, знамое дело. Начальства нету, так чего им зевать-то? За час, почесть, до обеда еще разбежались. Теперича их и с собаками по городу не разыщешь. Да что, батюшка воевода, коли тебе дошлый писака так до зарезу уже нужен, то один-то есть на примете.
— Кто такой?
— А площадной строкулист, что на соборной площади темному люду челобитные и ябеды строчит. Родного отца своего, коли на то пошло, обойдет, засудачит.
Тут и Илюше вспомнилась эта замечательная личность. Слоняясь накануне по городу, мальчик забрел и на соборную площадь. В одном ее углу, около самого кружала (питейного дома), сидел за
— Отойдите-ка к сторонке, братцы, не то еще стол мне опрокинете, — спокойно заметил им площадной писец, подкрепился из кружки здоровым глотком, подозвал к себе ожидавшую своей очереди бабу и стал выслушивать ее жалобу с тем же невозмутимо важным видом.
Прозоровский, несомненно, еще лучше Илюши знал этого крючкотвора и слышать про него теперь не хотел.
— Нет, уж Господь с ним! И без того его писанья вот где у меня сидят! — указал он на горло. — Беги-ка к князю Семену, чтобы шел поскорей в приказную палату.
— А сам ты, батюшка князь, туда тоже будешь?
— Буду, буду. Ни покушать толком, ни вздремнуть потом не дадут ведь, греховодники! Ох, времена, времена! Подавать третье! — приказал он прислуживающему слуге, а затем пробормотал не то про себя, не то обращаясь к Илюше: — Уж это мне крапивное отродье! Хоть бы один-то из них остался…
— Не погневись, князь, за смелость, — заговорил тут Илюша. — Но ведь у тебя с князем Семеном Иванычем все, я чай, уже обсужено и порешено, что писать-то?
— И вестимо.
— Так вся задача, стало быть, только в том, чтобы решенное с ваших слов написать?
— "Только"! Да что ты, глупыш, думаешь: нас с князем Семеном родители в писцы тоже готовили?
— Прости, князь, по простоте сказалось, — еще раз извинился Илюша. — Спрашивал я затем, что могу, пожалуй, тебе послужить в сем деле.
Прозоровский расширенными от изумления глазами оглядел мальчика.
— Да ты сам разве грамотный?
— Грамотный и письму тоже изрядно обучен.
— Как ворона лапами, поди, по бумаге пером мыслете выводишь?
— Нет, пишу чисто и скоро.
— Чудеса! Да кто тебя, мальчонка, сему искусству обучил-то?
— Русской грамоте обучил спервоначалу наш поп приходской, отец Елисей, а письму российскому и немецкому учитель-немчина Вассерман.
— Сам Бог тебя мне послал! Писал бы хоть мало-мальски четко — и то благодать, на безрыбье и рак рыба. Как пойду в приказную избу, так смотри, дружок, не отставай от меня.
А Илюша только и мечтал о том, чтобы присутствовать при приеме воеводами прославленного атамана разбойников.
Первая встреча их состоялась на крыльце приказной избы, куда вышли оба воеводы при приближении шумного шествия казацкой вольницы. У Илюши в ожидании выпавшей на него при этом ответственной роли сердце, понятно, учащенно билось. Но до времени он остался стоять
Явился Стенька Разин на поклон к царским воеводам во главе целой свиты выборных казаков. За свитой шла небольшая кучка пленников, за пленниками несли знамена и везли пушки. Все это омывалось необозримыми волнами любопытного люда всяких народностей, обитающих в Астрахани, преимущественно же персиан.
В числе персиан обращал на себя особенное внимание одетый богато, почтенного вида сивоусый старик. Несколько раз порывался он пробиться сквозь цепь казаков, окружавших пленников, и оглашал воздух одним жалобным воплем:
— О, Сехамбет! О, Сехамбет!
Всякий раз, однако, казаки бесцеремонно его отталкивали. Шествовавший впереди всех с высоко поднятой головой Разин делал вид, что ничего не замечает. Только перед самым почти крыльцом приказной избы, точно для того, чтобы быть услышанным и стоявшими на крыльце воеводами, он через плечо окинул неугомонного старика-персианина орлиным взглядом.
— Это ты опять шумишь там, Мухамед-Кулибек? Что тебе еще?
— Да сына бы моего вызволить, милостивый господин атаман! — отвечал тот с почтительным поклоном.
— А выкуп за него внес в приказную казну?
— Внес, как твоя милость повелеть изволил.
— Полностью?
— Полностью, господин атаман, пять тысяч рублей.
— Коли так, то и сын твой будет отпущен. Дай мне только наперед поладить с господами воеводами.
Да, атаман этот не был простой челобитчик, чаявший прощения или милости от царских воевод! То был как бы равноправный им начальник, входивший с ними в полюбовную сделку.
Пышная соболья шапка на нем была украшена алмазами и жемчугом, вооружение его: сабля, пистолеты и кинжалы, — так и искрились самоцветными каменьями. Сам рослый и атлетического сложения, он нес в руке свою атаманскую булаву — бунчук — с таким естественным достоинством, с таким как бы прирожденным благородством, точно с самой колыбели своей был предназначен атаманствовать. Черты лица его были, правда, крупны и грубы, со следами оспы (в те времена о прививке оспы не было еще и помину); но они были вполне благообразны, даже в своем роде красивы, и, благодаря именно этой красивой грубости, как нельзя более согласовались с его богатырской фигурой и горделивой осанкой. Вдобавок он умел придавать своему бесстрашному взору какую-то особенную дерзкую ласковость, от всего существа его веяло такой необузданной мощью, что одним уже видом своим он должен был производить на своих подчиненных, да и вообще на темный люд, неотразимое обаяние. А молва о его разбойничьих "подвигах", разраставшаяся из уст в уста до баснословных размеров, окружала его еще особым ореолом.
И Илюша, глядя на него, обомлел, затрепетал.
"И от этого-то человека мне потребовать, чтобы он доброй волей выдал мне Юрия? Да мне с ним и слова одного не вымолвить!"
Обменявшись с воеводами обычными приветствиями, Разин, в знак своего подчинения законным представителям царской власти, с той же, однако, непринужденной самонадеянностью сложил к их ногам на ступени крыльца свою булаву, а затем отдал приказание сложить туда же и казацкие знамена, подкатить к крыльцу пушки; в заключение же поднес каждому из воевод с поклоном "поминки" из дорогих персидских тканей.