Опальный принц
Шрифт:
Кико, съежившись на тетиных коленях, озадаченно смотрел на Маму изумленными голубыми глазами, светлая челка доходила ему до бровей. В этот миг раздался звон стекла и голоса Доми и Виторы. Мама стрелой вылетела из гостиной, Кико задергался, высвобождаясь из рук тети Куки, скользнул по ее платью на пол и побежал по коридору вслед за матерью. Когда он вбежал на кухню, Мама осыпала Хуана подзатыльниками и повторяла с каждым ударом:
— Я уже говорила тебе сто раз, что дома в мяч не играют! О карманных деньгах и не мечтай!
Самое верхнее стекло в двери
— А вы здесь для чего?
Доми ответила:
— Вы думаете, сеньора, что они меня слушают?
И Витора, стоя возле раковины, едва заметно улыбнулась. Тогда Мама сказала, что кухня — не место для детей, пусть все идут в детскую. И пока Доми с девочкой на руках, Хуан, а позади всех Кико брели в детскую, Мама подгоняла их; взмахивая обеими руками, и спрашивала Доми, неужели та не может занять их хотя бы на полчаса, и если она сама сумеет провести полчаса спокойно, без детей, и если они ничего за это время не выкинут, то это уже будет счастье, потому что дети надоели ей до смерти, и если так будет продолжаться, то ей прямая дорога в сумасшедший дом. Говоря это, она подталкивала Хуана и Кико, и мальчики ускоряли шаг. Наконец они очутились в комнате. Кико с опаской взглянул на лампу, а Хуан решительно шагнул к креслу и уселся в него, положив на колени «Покорение Дальнего Запада». Доми была сердита. Она раздраженно сказала Кико:
— А ну-ка ступай в туалет. Теперь только не хватает, чтобы ты написал в штаны, грязнуля.
Кико расставил ноги, провел обеими руками по штанишкам и сказал:
— Нет, Доми, потрогай, даже ни мокринки.
— Ступай.
— Кико пошел и вскоре вернулся.
— Не получается, — сказал он.
— У тебя получается только когда не нужно.
Доми потискала Крис и сказала ей: «Ах ты моя детка!», а потом взяла ее пухленькую ручку с ямочками там, где у взрослых косточки, и символически похлопала ею по девочкиной головке, приговаривая: «Шлепнем по головке, шлеп-шлеп-шлеп». Кико следил за ними, но эта игра сразу же наскучила ему, и он подошел к Хуану. Хуан поднял голову от книги и доверительно сказал:
— Убегу я из этого дома.
— Убежишь?
— Ага.
— Куда, Хуан?
— Туда, где меня не будут бить.
— Когда, Хуан?
— Сегодня ночью.
— Сегодня ночью ты убежишь из дому, Хуан?
— Ага.
— И найдешь себе новую маму?
— Конечно.
У Кико отнялся язык. Хуан добавил еще таинственнее и тише, показывая на кровати Пабло и Маркоса:
— Я сделаю веревки из простынь, свяжу их и уйду через балкон.
— Как волхвы?
— Да, как волхвы.
Кико поморгал и сказал, широко улыбаясь:
— Я хочу, чтобы волхвы подарили мне танк. А ты, Хуан?
— Вот еще! — сказал Хуан.
Доми посмотрела на них:
— Что это вы там шепчетесь?
— Ничего, — ответил Хуан.
Кико достал из кармана свой тюбик и, присев на корточки, стал возить его по полу, гудя, как мотор, и время от времени делая «бии-бии». Под кроватью Пабло что-то
— Мне скучно, — сказал он.
Хуан читал «Покорение Дальнего Запада». Кико увидел рисунок, на котором было много синего, схватил Доми за подол черного платья и заставил ее взглянуть
— Смотри, Доми, Сан-Себас.
— Да, да, — отозвалась Доми.
— Помнишь Марилоли?
— И Беа.
— И Беа тоже?
— Ну ясно, Беа тоже божья тварь, верно?
— Я хочу в Сан-Себас, Доми.
— Когда будет тепло. Сейчас холодно.
— В Сан-Себасе есть коровы, правда, Доми?
— Конечно есть.
Кико подумал несколько мгновений и вдруг сказал:
— Доми, спой нам про мальчика, который ел вместе с коровами, а?
Хуан закрыл книгу.
— Правда, Доми, спой, — поддержал он.
Доми посадила девочку на стол и следила, чтобы та не свалилась, девочка ползала по столу и говорила «а-та-та» или садилась и тыкала Доми в нос, в глаза, в уши.
— Молчи, Крис, — сказал Кико. — Доми будет петь.
— Садись на свой стул, — повелительно сказала Доми.
Кико подтащил плетеное креслице к ногам старухи и уселся. Оба мальчика, подняв личики, выжидательно смотрели на Доми. Доми откашлялась и наконец затянула:
Вы послушайте повесть
о преступном отце,
бессердечном и злом человеке:
в Вальдепеньяс он взял
и сынка своего
запер в хлев без еды и навеки.
Сумрачными каденциями и дрожащими тремоло Доми подчеркивала драматизм слов. Кико смотрел на черное отверстие в ряду нижних зубов; от этого темного проема ему становилось еще страшнее, по спине пробегал приятный холодок.
Что коровы едят,
то и он с ними ест:
где траву, где горох, где люцерну,
ведь другой-то еды
ему редко дают,
да и та уже с запахом скверным.
А отец все сильней
лупит палкой мальца,
да и мачеха тоже подбавит.
У бедняжки все тело
в крови и в рубцах,—
нет, людьми они зваться не вправе.
Доми перевела дыхание, посмотрела на них, и чуть потеплели на секунду ее зрачки, неподвижные и отливающие сталью, как у ястреба. Смягчив голос, она допела последний куплет:
Плачьте, матери, плачьте,
и у вас дети есть,—
этот изверг двадцатого века
заставляет ребенка
нести тяжкий крест
без еды, без воды и без света.
Кико и Хуан слушали, раскрыв рты. После последнего слова они несколько мгновений сидели неподвижно. Кико взглянул на Хуана и улыбнулся. Хуан спросил у Доми:
— И все?
— Все. За один сентимо больше не дают.
Кико вцепился в края своего плетеного креслица и ездил на нем по комнате, не переставая улыбаться.
— Красивая песня, правда, Хуан? — сказал он.
И сам кивал, подтверждая правильность своих слов. Вдруг он вскочил, схватил Доми за подол и требовательно произнес: